What's the buzz

Ана приходит с работы вечером, снимает сапоги у двери, бросает ключи на столик. В доме темно, но не совсем тихо — он идёт на звук и приходит в спальню, там негромко лопочет телевизор, бросая синеватые отблески на стены; Ане хватает телевизоров на работе, контролировать общественные настроения через масс-медиа — одна из его служебных обязанностей, его уже тошнит от заставки новостей, но Иуда смотрит в экран зачарованно, чуть приоткрыв пухлые губы, и Ане не хватает духу оборвать его транс. Он садится вместо этого на кровать, прямой и строгий и какой-то неправильный в своём чёрном плаще на фоне смятого одеяла и вороха подушек (Иуда натаскивает их в постель, а сам в итоге спит головой у него за плече и зверски пускает слюни). Иуда небрежно дёргает плечом, это может быть как «убирайся», так и «садись ближе», Ана не знает, что он имел в виду — иногда даже сам Иуда не знает, что имеет в виду, но сейчас Ана решает рискнуть и прямо в форме устраивается рядом, вытянув ноги поверх одеяла. Иуда, не глядя, сползает головой ему на колени и затихает, всё ещё глядя в экран. Правильный выбор, Ана поздравляет себя с успехом. На экране — голубоватая рябь, небо, высокий холм. Иисус улыбается, красивый и чистый, в просторном белом одеянии и венце, теперь с аккуратно подрезанными колючками; по правую руку от него Пётр, по левую — прижимается Мария, и глаза у неё горят, как звёзды. Иуда выключил звук, но Ана помнит речь Иисуса наизусть, столько раз ему сегодня пришлось её выслушать. «Так написано, и так надлежало пострадать Христу и воскреснуть из мертвых в третий день» — смиренное, кроткое лицо, негромкий голос, толпа на фоне взрывается аплодисментами. — Он знал всё это время, — хрипит Иуда; его горло, разодранное грубой верёвкой, перемотано чистыми бинтами, Ана поглаживает их кончиками пальцев, там, где проступает едва заметное бурое пятнышко крови. Если Иуда хотел умереть, не стоило делать это на глазах у толпы, напротив чёртового сената — как ещё не выбрал место точно напротив его окна? Иуда ёрзает неприкаянно, стряхивает с себя руку — видимо, Ана задел больное. — Конечно, знал, — соглашается Ана. Воскресение Иисуса оказалось неприятной неожиданностью, единственной в этом чётко продуманном плане, ну кто бы мог подумать, что у плотницкого сына, туповатого на вид и благостного, как новорождённый цыплёнок, может быть такой продолжительный, многоступенчатый план, весь из лжи и хитрых манипуляций? Вместо уныния и распрей в стане мятежников теперь сплошное ликование, вера крепка, как никогда, того и гляди, начнутся беспорядки; по крайней мере, вся ответственность за провал лежит на Каифе и Пилате, Ана — лишь скромный исполнитель, мелкий клерк, сортирующий бумаги и просматривающий новости на предмет упоминания запрещённой информации. Какой с него спрос? — Все меня использовали, — Иуда хмурится, выдыхает сердито, отворачивается, наконец, уткнувшись Ане в живот носом. В неровном голубом свете кожа у него бледно-серая, щетина серебрится переливами; Ана поглаживает его по голове, как ленивого кота. — По крайней мере, ты этого не скрывал. — И платил, — напоминает Ана; никаких шуток, это очень важно — Ана всегда платит по счетам, за ним не числится долгов, провалов и промашек, никаких слабостей, некуда его ткнуть, нет грехов, за которые толпа могла бы его растерзать. Когда римляне пригонят войска подавлять мятежи, Ана откроет им ворота города и поприветствует, склонив непокрытую голову, и при новом правителе останется всё тем же мелким, но незаменимым винтиком системы. Он переживёт это; он и те, кого он выберет и спасёт. Не хуже сына божьего, разве что меньше красивых слов и белого света за спиной. — И платил, — Ана не видит, но ему кажется, что Иуда слабо улыбается, и он проверяет догадку кончиками пальцев. Иуда целует каждый, прихватывает указательный губами; немой Иисус грустно и преданно смотрит на них с экрана, Ана отвечает ему невозмутимым взглядом, выключает телевизор и закрывает глаза.