What's the buzz

— Проникновенный монолог, — голос раздаётся за его спиной, но Иуде не нужно оборачиваться, в этом мире только один человек так обращается со словами, будто откусывает их от какого-то большого куска и выплёвывает маленькими порциями, тяжёлыми и весомыми, острыми до боли под рёбрами. — Я думал, важные государственные дела не позволяют тебе отвлекаться на истерики осведомителей? — спрашивает Иуда в ответ; он может быть раздавлен, но за невозможностью плюнуть Ане в лицо слова — не такой уж плохой вариант. Ана ведь даже не выпроводил его сам, перепоручил это охране, и пара типов в чёрных плащах здорово потрепала его по пути: не потому, что они имеют что-то против стукачей, или против апостолов Иисуса, или, напротив, против того, кто Иисуса предал, они вряд ли знают, кто он такой, помимо того, что он иногда приходит к Ане и они вдвоём запираются в его кабинете — просто бить его было весело, и футболка на нём теперь разорвана в нескольких местах, а куртку он потерял ещё на вечеринке Иисуса, и на этой мысли Иуда содрогается снова, уже не от холода, и давится болезненным всхлипом. — И что ты собираешься делать теперь? — Ана игнорирует его вопрос и задаёт свой. Иуда не отвечает, хотя ответ уже есть в его голове, ещё немного мутный, но очень яркий образ — петля, хруст сломанной шеи, блаженное забвение, после которого не будет уже ни вины, ни боли. Его не страшит сам факт запланированной смерти, скорее, страшно к ней готовиться, страшно передумать, страшно, что что-то пойдёт не так. Ана молчит с минуту, потом спускается с крыльца сената — сапоги гулко ударяются об мраморные ступени; останавливается рядом с ним, сбоку и немного поодаль. Присаживается на корточки, и Иуда чувствует на себе его взгляд, спокойный и холодный, и кривится, отворачивая лицо — ещё немного, и он снова разрыдается. Плакать перед Аной всегда немного страшно: он смотрит невозмутимо, и каждый раз Иуде кажется, что он впитывает его слёзы, как огромная жадная губка. Ещё он думает, что взрослый мужчина не должен, пожалуй, плакать так часто, как он. Ночью темно даже на улицах верхнего города, тусклые фонари совсем не помогают, но Ана с какой-то кошачьей зоркостью высматривает на плитах металлические кругляши монет и принимается их собирать, одну за другой, Иуда не понимает, зачем ему, не самый бедный человек, вроде бы — и тут Ана берёт его руку, сжимает своими холодными пальцами, заставляет разжать ладонь и так же аккуратно принимается вкладывать монеты в неё, одну за другой, пока Иуда не подставляет машинально и вторую ладонь тоже, просто чтобы шекели не рассыпались снова. — Я потратил на тебя тридцать монет, — говорит он монотонно. — Это хорошие деньги, Иуда. — Не ты, а государство, — выплёвывает Иуда в ответ, его трясёт, и голос тоже дрожит, и непоколебимость Аны только делает всё хуже. — И не на меня, а на голову Иисуса. — Знаешь, что можно купить на тридцать монет? — продолжает Ана; в его словах Иуде мерещится невысказанное «это тебе хочется так думать», и он бы возразил, но гладкая невыразительная речь Аны действует на него получше иного гипноза. Ана берёт его за подбородок, но не так крепко, как в зале для совещаний, на этот раз прикосновение почти нежное, и там, где от цепких пальцев остались синяки, большой палец вычерчивает утешающие круги. — Раба, например. — Да. Или осла. Или лодку. Или обедов на тридцать дней. Что с того? — Иуда с вызовом тянет шею, задирает голову, чтобы смотреть Ане в глаза; Ана в ответ давит несильно, заставляя опускаться всё ниже, и так, пока Иуда не оказывается спиной на земле, раскинувшись у него в ногах. — Не люблю, когда деньги тратятся впустую, — прохладно сообщает Ана. Иуда ловит его взгляд, и они изучают друг друга, недолго, несколько мгновений — с Иисусом каждый взгляд в глаза был пламенной борьбой, прыжком во всепоглощающее море, где неизвестно было, кто кого сожрёт, с Аной же всё предрешено ещё до начала, его взглядом можно резать металл, и Иуды надолго не хватает, он опускает веки, отворачивается, и Ана позволяет ему, разжимая хватку на лице. Поднимается, перешагивает через Иуду спокойно, будто он — незначительно препятствие, очередная лужа, об которою не хочется марать полированные сапоги; Иуда слушает цоканье его шагов, пока они не стихают вдали, и рассеянно сует монеты в карманы.