What's the buzz

Иуду он не то что бы ищет, но всё равно находит — в коридоре недалеко от двери в его кабинет, он так и сидит прямо на полу, вытянув перед собой ноги, и его всего мелко, некрасиво, неравномерно трясёт и подёргивает, наводя на мысли скорее о нервном тике, чем об отступающей истерике. Ана останавливается перед ним, заложив руки за спину; Иуда выполнил нужную задачу, больше с него взять нечего, а значит, он не представляет интереса для него и для сената в целом, и нечего ему делать в этом здании, в такой час и в такой день — Ана почти готов скомандовать ему выметаться, но Иуда поднимает голову и смотрит на него запавшими, красными от полопавшихся сосудов глазами. — Я должен его увидеть, — говорит он. Голос влажный, весь пропитанный рыданиями и немного — алкоголем, и он балансирует на таких высоких нотах, что ещё немного и сломается до хрипоты. Иуда звучит так, когда он на грани срыва. Он звучит так почти всегда. Ты больше не нужен и тебе нечего предложить, думает Ана с глубоким неодобрением домохозяйки, обнаружившей, что стух целый десяток добротных на вид яиц — мне, стране, кому вообще может быть от тебя польза? Его чистый логичный мозг, приученный искать выгоду во всём и всегда, какой бы незначительной она не была, каким бы далёким не был эффект, видит в Иуде пустое место, отработанный материал, ноль без палочки и даже без дырки. Он весь сейчас — сплошные проблемы, неудобства, отрицательный баланс. Один только разговор с ним здесь, сейчас, тратит бесценные минуты рабочего времени; Ана даже дышать старается реже в иррациональной попытке не растрачивать попусту кислород. Он ничего не говорит. Он почти не шевелится — Иуда не стоит его движений. — Пожалуйста, — лицо Иуды кривится, морщится в таких местах, о подвижности которых Ана с его гипсовой маской вместо лица и не догадывался. — Пожалуйста, ты же можешь. Я должен только увидеть его ещё раз. Иуда подтягивает ноги под себя, встаёт на колени, вцепляясь в холодные грубые полы плаща Аны дрожащими пальцами, упирается лбом ему в живот, и, казалось бы, поза недвусмысленна настолько, какой она вообще может быть, но Ана не испытывает ничего знакомого — вместо умеренного, контролируемого возбуждения внутри холодно и пусто. У Иуды мокрый затылок, высокие залысины, на макушке — мягкая поросль, почти пушок. Ана проводит там пальцами, не потому что хочет утешить, а потому что склонённая таким образом голова может быть приглашением лишь для двух действий, и первое его сейчас не привлекает, а оставить жест без внимания неудобно. Неудобно, точно, вот оно — подходящее слово; горе Иуды, раскаяние Иуды, метания Иуды делают ему неудобно, и чтобы от этого неудобства избавиться, нужно что-то сделать. Это не выгода, но это хотя бы повод. Он отступает на шаг; пальцы Иуды слабые, они разжимаются, он не пытается даже удержать равновесие, так и валится вперёд, подставив раскрытые ладони, и весь содрогается от беззвучных рыданий. Ана не смотрит на это — разворачивается молча и уходит, звучно цокая каблуками форменных сапогов по мраморным плитам. Вторая пара шагов присоединяется к нему через минуту.