What's the buzz

При всей внешней простоте есть в Иуде много интересного. Как человек, например, Ана мог бы оценить его гримасы и ужимки, едкие сухие шуточки — Ана ценитель чёрного юмора, даже если никогда не смеётся и почти не шутит сам; однако, как специалиста, его интересуют качества более глубокие, интимные. Заложено в Иуде нечто особенное — невообразимая прочность, удивительная приспособляемость; история всегда запоминает тех, кто был крепок, как камень, и хранил верность идеалам, как бы не обернулся момент, но историю пишут глупцы, а Ана умен, и его восхищает гибкость, лёгкость, которой Иуда живёт и дышит. Камень можно раздробить, металл — расплавить, но гибкие осины гнутся в любой ураган, а потом поднимаются снова, расправляют крону, тянутся к небу, живые, непобедимые, попробуй такую сломай; гибкость — залог успеха, не важно, о государстве речь или о человеке. Теория эволюции не может врать. Ана не может ошибаться. Иуда вряд ли осознаёт за собой эти черты; но он выражает их всем телом, бесстыдно растекаясь позой по любой поверхности, которая оказалась рядом, если есть место сесть — он сядет, лечь — ляжет, а потом вскочит, прильнёт к колонне, обвиснет на перилах, и всё это с изяществом, которому Ана, закостенелый, каменный, не то чтобы завидует, но вежливо удивляется. Но это только верхушка айсберга; в полной мере этот талант разворачивается, когда Иуду окружают люди, и единственное, что в такие моменты раздражает Ану — то, что зрелище это приходится делить со слишком большой аудиторией, никак не способной оценить завораживающую красоту социального танца, взглядов, интонаций, вовремя сказанных слов, правильно сделанных намёков. В другой жизни Иуда мог бы служить в сенате, и Ана посчитал бы за честь работать с таким человеком. В этой жизни Иуда тратит своё красноречие впустую. Ана думает, что дело тут в слаженности коллектива, что Иуда с Иисусом — сколько? Месяцы, годы? Немудрено узнать человека, как свои пять пальцев, если делишь с ним кров, еду, да почти всю свою жизнь. Ему хочется проверить, насколько Иуда хорош, едва ли не больше, чем выполнить задание, и он так разочарован по первости, потому что Иуда совсем не такой, он совсем никакой, он идёт за ним послушно, как бездомная псина, стоит поманить, смотрит бегло и цепко, не доверяет и боится, но слишком зачарован властью, чтобы сказать «нет». Они беседуют, если это можно так назвать; Ана играет с ним, как кошка с полумёртвой мышью — лениво и без интереса, Ана ставит ловушки, в которые Иуда попадает с грацией слона, чтобы потом барахтаться беспомощно, запутывая себя всё больше в громоздких словесных конструкциях, оговорках, двойных и тройных смыслах. Есть нечто невообразимо жалкое в том, как он натягивает рукава куртки на пальцы с обкусанными — дурная нервная привычка — ногтями, как растягивает в искусственной улыбке тонкие губы; Ане хочется вытереть пальцы платочком, а платочек — сжечь, а пепел его — впихнуть Иуде в глотку, и это он ещё ни разу его не коснулся. Он бьёт его по лицу, хлёстко и обидно, уже много позже, когда обговорены детали, и сожжены мосты, даже если Иуде кажется, что они стоят на разных берегах — и только когда Иуда в ответ на пощёчину лишь вздрагивает и льнёт к ладони вместо того, чтобы отшатнуться, вскрикнуть, уйти, только тогда Ана вдруг понимает, что ещё вопрос, кто кого опутывал паутиной всё это время, кто кого просчитал, и вычислил, и понял, как лучше будет использовать; осознание накрывает его холодной волной, он чувствует тепло кожи и колкую щетину всей ладонью, и взгляд блестящих влажных глаз, одновременно просящий и немного мёртвый, готовый ко всему — он мешает думать. Иуда мог бы быть так ценен, не продайся он глупцу из плотничьей семьи, Ане кажется, что он наказывает его в первую очередь за эту глупость вторым ударом — а потом гладит по раскрасневшимся щекам, обещая, что теперь всё будет лучше, и не важно, что планы на этот вечер были совсем другими. Они только начали, а Иуда уже заставляет его сбиваться и делать глупости, идя на поводу у бурлящего внутри азарта — и самое жуткое в этом то, что Ана не против для разнообразия поддаться. Ему интересно, как далеко с ним можно зайти. У него уже есть пара идей. Гибкость Иуды поразительна. Ана оттягивает его голову за волосы, выгибая шею дугой, и гадает, что на этой земле — кто на этой земле способен его сломать. В общем-то, он не сомневается в именах; ему интересно только, кто из них справится быстрее.