Часть II. Игры. II
30 января 2016 г., 21:12
Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого? Эрих Мария Ремарк
Мне понадобилось прочувствовать четыре удара сердца, чтобы осознать, что раздавшийся голос — не плод моего подгоняемого расшатавшимися нервами воображения, и отскочить подальше от источника звука. Точнее — попытаться отскочить, причем неудачно, парень среагировал быстрее меня и успел не только приблизится, но и зажать рот рукой, а также обжечь мое ухо дыханием, прошептав в миллиметре от него: «Тише, Китнисс… Ты же не хочешь, чтобы наши друзья услышали и пришли на огонек?» «Не хочу», — призналась я сама себе, но это не помешало мне укусить его за средний палец (предупреждение: палец выбран совершенно случайно, без всякого ехидного умысла — до какого дотянулась, тот и укусила), воспользоваться замешательством и, вырвавшись из на миг ослабленного захвата, отстраниться на безопасное расстояние, хотя, безопасность — это не тот термин, который следует употреблять на арене. Мысль убежать, конечно, возникла, но вряд ли бы мне удалось, к тому же не хотелось наткнуться на кого-нибудь, кто не будет медлить как этот индивидуум. Поэтому я судорожно огляделась, схватила лежавшую у ног палку, которую даже собаке в рот стыдно давать, и развернулась, чтобы наконец узреть возмутителя спокойствия, коим оказался Пит. И почему я не удивлена? — Что ты здесь делаешь? — бросила я ему, перехватив палку поудобнее, намекая на то, что могу ей воспользоваться, не знаю как, но смогу, пусть это и довольно глупо — лезть с корявым обрубком на человека с холодным оружием. Пит поморщился. То ли ему был неприятен мой тон, то ли укус комара прямо в то место, где обычно располагались такие милые ямочки — незаменимый атрибут главного героя любовного романа с тошнотворно-малиновой обложкой. Но без ямочек это был бы не Пит, ведь они делают его таким очаровательным… Так. Какой к ежику любовный роман? Какие ямочки? Какой Пит? . Очаровательный… Ежик! О чем я думаю? У него нож в руке! Я конечно, не знаю, что у него на уме, но вряд ли он собрался морковку шинковать! — То же, что и ты, — ответил он. — Играю. — И за кого играешь? Пит слегка наклоняет голову так, что блики факела перестают прокрадываться в его глаза, и те становятся абсолютно черными. Ответ мне точно не понравится. — За белых, — прошептал еле слышно. Понятно… Я вскинула голову, сузив глаза и поджав губы, он бросил факел, вонзившийся в землю острым концом, и… я не знаю, как мне удалось сдержать панический визг, обычно бесконтрольно вырывающийся из моего рта при виде этого ужаса, который не умеет ни летать на крыльях ночи, ни прилипать к моей подошве, но все-равно заставляет каждую клетку моей крови сворачиваться и разворачиваться обратно. Когда оцепенение, завладевшее моим телом на безумно долгие доли секунды, ослабло, я заставила себя зашевелиться и запрыгнуть на бревно. Этого сознанию, охваченному пришедшим на смену шоку страхом, показалось недостаточно, и я попыталась залезть на самую высокую поверхность, находящуюся в радиусе одного метра от меня — Пита. Правда забраться на его макушку, как хотелось изначально, не удалось по некоторым причинам (может, жрать надо было меньше?) и поэтому я расположилась на его руках, из которых от неожиданности выпал нож. — Убери, убери, убери! — прошептала, с трудом сдерживая крик, с мольбой глядя на парня, который в данный момент представлял из себя изваяние из коллекции «Ошарашенные». — Что? — Убери эту гадость куда подальше! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Он сильнее прижал меня к своей груди, чтобы лучше видеть находящееся под ногами (при других обстоятельствах я бы с удовольствием поймала кайф от этого довольно неоднозначного положения, но сейчас все остальные чувства притуплял ужас), с облегчением выдохнув, сказал: — Это уж. Часть страха преобразовалась в раздражение. — Да какая мне разница как зовут это чудовище, я с ним на брудершафт пить не собираюсь и… — Стопулечки. — Уж? Это тот, который не ядовитый? Пит кивнул. — Упс. Мда… Немного неудобно получилось… И даже такой любопытный вопрос, как «откуда взялся безобидный уж в месте, созданном, чтобы убивать?», смущение отодвинуло на задний план. Я склонила голову и притихла. По идеи либо мне надо было спрыгнуть с его рук, либо ему спихнуть меня, однако никто из нас и не думал шевелиться. Мне слишком тепло и уютно в его объятиях, чтобы даже думать о том, чтобы вернуться под безжалостные порывы ветра, а ему… да ежик его знает… Так мы и встретили первый на арене рассвет — я, выводя палкой, которую несмотря ни на что не выронила, незамысловатые узоры на левой руке, а он, теребя носом мои волосы. — Женишок! — Раздавшийся крик поставил второй синяк на мое обожающее приключения правое полупопие, потому как Пит, услышавший его, мигом меня отпустил. — Аккуратней, — прошипела, намереваясь добавить что-то типа «я не мешок муки, чтобы со мной так обращаться», но настроение мигом улучшилось, потому как под левой рукой красовалось серебряное лезвие. — Ты куда пропал? — А он за тебя переживает, — заметила я и хмыкнула, вставая и пряча оружие в рукав куртки, не забыв согнуть руку в локте, дабы контрабанда не вылетела. Пит никак не отреагировал на мое ничуть не лишенное ехидства замечание, он озирался быстро, но достаточно внимательно, чтобы через семь ударов сердца (извините, конечно, что все считаю в ударах, но часов у меня на руке нет — только пульс) уставился на меня, осознав, что искомого на земле нет. — Китнисс, отдай нож. — И интонации такие… сердито-кровожадные… очень нетипичные для Пита. — Какой нож? Игра в дурочку (хотя какая к ежику игра? По мне так я самая натуральная дура, если не пытаюсь держать в узде присущее мне чувство юмора, в таком-то месте…) прекратилась быстрее, чем началась, потому как предательница-ветровка не возжелала оправдать возложенную на нее ответственность и прогнулась под весом ножа. Пришлось разочарованно сцепить зубы и попятится назад. — Китнисс, нож, — надавил парень и тоже начал двигаться в ту же сторону, что и я, пытаясь надавить на совесть, или что-то другое, удаленное заместо аппендикса еще в раннем детстве, своими до ледяного холодка, бродящего по ключице, незнакомыми глазами. Я и так плохо знала настоящего Пита, а этого парня, который смотрел на меня как… ааа… у меня отключилась фабрика сравнительных образов… могу сказать одно — приятных чувств он не вызывал. Но вместо вполне ожидаемого страха или хотя бы опасения, вспыхнули злость и упорство, спровоцированные искоркой сомнения: неужели это, все-таки была игра? . В конце концов, я же не Китнисс, с какой стати ему в меня влюбляться? Любовь… Что есть любовь? Мда… время для философских размышлений я выбрала не самое удачное… — Нож дай, немедленно! — Да у вас там этих ножей — хоть заколись, хоть зарежься! Твои дружки дадут тебе новый, если скажешь, что на тебя напала какая-нибудь… — Блин, да кто же тут водится? — ...генномодифицированная… — Эм… — ...саблезубая… — Уу… — ...бешеная… — И?.. — ...облезлая… — Кто? — ...белка! Оу… Если я выживу, то надо будет устроить пышные поминки по моей бедной фантазии. — Генномодифицированная. Саблезубая. Бешеная. Облезлая. Белка? — Каждое слово — плевок, разъедающий ребра и проникающий в сердце. Вроде же ничего такого не сказал, но мне так плохо стало, что… В общем, гадость эта любовь, однозначно — гадость. Сделала еще один шаг назад и уперлась спиной во что-то… или в кого-то? Цепенею, перебирая в уме всех, кто может оказаться сзади — от Катона до Руты, но через пару ударов сердца расслабляюсь, осознавая, что это всего лишь дерево. Но эта небольшая заминка стоила мне свободы — Пит успевает меня нагнать и заключить в ловушку, упираясь в чуть влажный ствол руками по обе стороны от моей головы. Единственное, что пришло в мой загнанный в угол мозг, это выдавить еле слышно: — А я ведь… могу тебя убить… Парень отстраняется, но не из опасения, об этом явно свидетельствовала снисходительная усмешка. Что?! Думает, что я не смогу? Что у меня не хватит сил его… его… — Аррр… — Вместе с рыком и мысленным восклицанием: «Подавись!» из рук вырывается оружие, мгновением позже впившееся в землю так глубоко, что видна остается только рукоятка. Не поднимая глаз, не желая видеть ни его глаза, ни его выражение лица, я подошла к остывшим углям и подобрала свои вещи. Уйти мне не дали. Нет, Пит не схватил меня, не приставил нож к горлу, ничего подобного, просто я все-таки невольно бросила на него взгляд и увидела статую, под которую так и захотелось повесить табличку «Ошарашенные. Продолжение. Долгопят нервно курит в сторонке». — Что-то не так? Я конечно могу назвать сотню-другую вещей, которые идут не так, но в данный момент все-таки хочется услышать мнение Пита. — Просто… это… я… но… и… — Он растерянно замолчал, понимая, что его попытки сказать нечто вразумительное становятся все не удачнее, но собрался с силами и все-таки выговорил. — Я все-таки думал, что ты… Тут он опять замолчал, давая мне шанс додумать самой. — Что я?.. что? Люблю тебя?.. — Чего?! — Убью тебя… — Аааааа… — Убью. Я хотела сказать убью! Я не… — Я зажмурилась и для верности закрыла лицо руками, чтобы Пит не увидел ни моих пылающих щек, не уловил ни капли моих мыслей, в которых в разные стороны бегали ежики и тараканы, бегали и сталкивались, не забывая пискляво голосить: «Дубль два! Дайте нам второй дубль!» Только это ни капельки не помогало, лишь еще больше убеждало меня в том, что мой рот — это оружие массового поражения в руках пресловутого закона ее величества Подлости. — Ты?.. — Неважно, — отрезала я, отрывая руки от весьма нездорового румянца, но отведя глаза в сторону, тем более там такая интересная… камень… мда… — Этот нож — мой план Б, — неожиданно сказал он, завладев тем самым моим вниманием. — На случай, если что-то пойдет не так. Они про него не знают. — Зачем ждать пока что-то пойдет не так? — А точнее — пока кому-то излишне героическому не распорют ногу? — Не проще уйти сейчас? — Ты же… — Женишок! — Где-то близко, чересчур близко. — Прячься, — прошептал Пит. А то без него бы никто не догадался… Как там говориться? Сказать, что я скрылась в кустах за секунду до того, как из кустов на противоположной стороне поляны появился Катон — это не сказать ничего. Ну да… как-то так… И любой нормальный человек поспешил бы смыться куда подальше, но я же из тех людей, которым во времена Варвары с базара оторвали бы не только нос, но и остальные немаловажные части тела, голову, например… — Ты где застрял? — Перекошенное лицо вызывает у меня желание плюнуть в эту чрезмерно наглую и ожесточенную рожу. Вот в фильме такой симпатичный парень играл, мне его даже под конец жалко стало, когда он стоял на краю рога изобилия весь в крови, чуть не плача, а этот… не вызывает ни единой светлой мысли. — Мне что уже, нельзя сходить отлить? И как у него получается так быстро перевоплощаться? Из милого пекаря в бывалого профи? Мне, правда, видна только его спина, но я убеждена, что Пит старательно копирует выражение лица собеседника. — Так далеко? — Трибут сплюнул в траву и недоверчиво прищурился. Пит слегка наклонил голову и, поморщившись, процедил. — Да звуки какие-то странные услышал, сходил проверить не показалось ли… — Нашел кого-то? — заинтересовался Катон. — Да. — Неужели?.. — Белку. Кхм… Ответ Катону явно не понравился, а вот мне очень даже. — Ясно. Пошли отсюда! Спать хочу, устал как собака. Может, усыпить животинку, чтоб не мучилась? Пит кивнул и как бы задумчиво пробормотал. — Тут главное, спальный мешок правильно выбрать, а то я слышал есть такие, что с одной стороны греют, а с другой — наоборот, охлаждают. Катон отмахнулся и поспешил уйти с поляны, Пит, не обернувшись в мою сторону, последовал за ним. Я так понимаю, последнее предложение было сказано только для чрезмерно одаренной меня любимой, которая не догадалась вывернуть спальный мешок наизнанку? Хотя, кто мог подумать, что мне достанется полухолодильник-полугриль? И откуда Пит знает, что такие спальные мешки вообще существуют? И откуда ему известно, что у меня именно такой? Почему он вел себя так странно? Уууу… я скоро буду спать не в спальном мешке, и даже не на земле, а на матрасе из тайн, укрытая ворохом вопросов, подушкой мне послужит исчезнувший из памяти день, а наволочка будет очень красочная вся в ромашках, на каждом лепестке которых будет выведено «любит» или «не любит». Ну конечно… что еще делать человеку, которого не сегодня — завтра убьют? Только рассуждать любит ли его человек, который тоже не сегодня — завтра умрет! Животик протестующе заурчал, явно недовольный поведением моих мыслей, спевшихся с всегда мешающим ему сердцем. И он прав, надо бы уделить время делам насущным, таким как добыча пищи и поиски наиболее густой растительности, надеясь, что мне повезет и жители этого мира не увидят, как я, присев на корточки, шепчу: «Ловись, рыбка, большая и маленькая…»
