В ловушке времени

      — Микель, пошли, к императору на приём опоздаешь.       — Ага, а то иначе как попаду ему в немилость!       — Очень смешно. Пошли, маэстро, — с этими словами Маева схватила меня за запястье и потащила в бальный зал.       — Ну Маев, экскурсия только через десять минут начнётся, успеем ещё всё посмотреть, — от рвения подруги я закатил глаза к высокому потолку, щедро украшенному лепниной и ажурной росписью.       — Зачем музыканту, изучавшему историю музыки в Музыкальной Академии, слушать экскурсию о музыкантах в Музее музыки? — произнесла девушка быстрой скороговоркой с сильным французским акцентом, явно намереваясь вынести мне мозг.       — Очень смешно. Но ты права: всё это мы ещё в школе проходили. Однако ты действительно думаешь, что я все эти даты до сих пор помню?       — Ничего, Мик, я–то помню всё, — и подруга весело подмигнула, уволакивая меня к музейным экспозициям.       — Зубрилка, — пробурчал я себе под нос, но так, чтобы Маева услышала, однако она сделала вид, что до неё эти слова не дошли — лишь фыркнула, ещё сильнее сжимая мою руку.       Позвольте представиться, меня зовут Микеланджело Локонте. Сам я итальянец, но вот уже месяц как мы с Маевой, моей подругой из Франции, снимаем квартирку на окраине Вены, куда мы перебрались в поисках работы. Музыкальная столица Европы давно будоражила наши умы, и мы просто не могли не попытать здесь своего счастья: Маева мечтала петь в оперном театре, я — играть свои сочинения на сцене. Для нас переезд в другую страну был серьёзным шагом, но мы вместе его сделали и приложили к этому немало усилий: копили деньги, подыскивали подходящую квартиру, учили немецкий. С Маэв мы познакомились на музыкальном форуме пару лет назад, однако вживую встретились лишь в Венском аэропорту.        — Мик, гляди! — подруга подвела меня к одной из витрин, за стеклом которой хранились подлинные рукописи: — Это же одно из ранних произведений Бетховена! Написано, что он сочинил его во время своего первого приезда в Вену кому-то в знак благодарности. Смотри, — она тыкнула пальцем в самый низ листа, где в конце была приписка:

Ваши слова ценнее всякой награды. Спасибо за Вашу помощь, маэстро.

М. от Б.

      — Кто этот «М.»? — спросил я, глядя на подпись.       — Не знаю. Написано, что это может быть его наставник, который в первый приезд Бетховена в столицу должен был его учить.       — А почему не стал?       — Его мать умерла, и Бетховен должен был вернуться к себе в Бонн, чтобы содержать семью. Позже у него уже были другие учителя.       — А почему не этот «М.»? Судя по этим словам, Бетховен наверняка хотел бы продолжить у него обучение.       — Не знаю, — пожала Маева плечами. — Может, уехал, может, не захотел — всякое могло быть. Но из Бетховена и так вышел гениальный композитор.       — Это точно, — согласно кивнул я, и мы пошли дальше.       Я и Маева мало где бывали в Вене: только спустя месяц нашего здесь проживания нам удалось сходить в Музей музыки, который так порывались посетить: то обустройство квартиры мешало, то собеседования, то прослушивания — но, наконец, мы здесь.       — Я хочу сходить на мемориальную экспозицию, — объявила Маев, глядя в музейный буклет.       Чем мне понравился этот музей — в нём сочеталось настоящее и прошлое, познавательное и увлекательное: зал, в который мы отправились, был оформлен в пышном стиле рококо, господствующем в Вене во второй половине восемнадцатого века. За ограждающей верёвочкой в ряд стояли музыкальные инструменты: клавесин, фортепиано, арфа, скрипка и другие — всё в таком же старинном и чарующем виде, как и само здание.       — Ты когда-нибудь играл на клавесине? — поинтересовалась у меня Маева.       — Неа. Был шанс в Академии, но я на фортепиано пошёл.       — А почему не клавесин? — не унималась подруга.       — А кто сейчас на нём играет? — парировал я.       — Всё с тобой ясно, — с явно наигранным разочарованием произнесла Маева и пошла дальше, не оглядываясь. Как это понимать вообще?       Мы ходили по музею, обсуждая каждый экспонат, внимательно рассматривая каждую рукопись и читая все партитуры.       — Можешь ли ты подумать, — обратился я к Маеве, когда мы наклонились к очередному альбому за стеклом витрины, — что мы смотрим на самый первый экземпляр «Сотворения мира» Гайдна?       — Будто видишь, как кропотливо она рождалась с самого нуля, — продолжила мою мысль подруга.       — А ведь ей около двухсот лет.       — Здесь есть своя доля романтики, — не смея говорить большего, мы двинулись дальше.       Маева не врала, когда говорила, что многое помнит со школы. Она даже преуменьшала — девушка помнила ВСЁ, что учила и знала со школьной скамьи: от годов жизни композиторов до полного списка их произведений. Вот и сейчас она не преминула выказать свои познания, когда мы прошли в портретную галерею композиторов.       — Что здесь делает портрет императора Священной Римской империи? — с непониманием воскликнул я, глядя на первую и самую большую картину в галерее. На ней в полный рост на фоне античного пейзажа был изображён мужчина в зелёном камзоле с красной лентой через плечо и белом прилизанном парике с небольшими буклями. Лицо его, вытянутое и открытое, располагало к себе мягкостью черт.       — Иосиф II был покровителем людей творческих профессий, особенно музыкантов, — начала мне объяснять Маева. — Все известные венские классики жили и творили в его время. Ну, или, по крайней мере, застали то время.       — Он их спонсировал?       — Помогал, — поправила подруга. — Он любил музыку и сам хотел научиться играть, но, как писали, слуха у него не было.       — Это самое обидное — хочешь, но не можешь.       — Ага, особенно если ты император Священной Римской империи.       Так мы и продолжили осмотр. Знакомые лица глядели на нас с картин: Йозеф Гайдн, Кристоф Глюк, Людвиг Ван Бетховен...       — А это… — начала мне было рассказывать Маева про следующего композитора, но я её опередил:       — Антонио Сальери.       О да, мне он очень хорошо был известен: ещё в Академии, когда мы должны были выбрать тему и писать курсовую, я остановился именно на нём. Сальери был для меня чем-то особенным — не просто учителем в мире музыки. Меня привлекали эти черты, так тонко и правдиво переданные художником на полотне: гордый взгляд тёмно-карих глаз, обрамлённых густыми ресницами, будто пронизывающих тебя насквозь; длинные волосы цвета воронова крыла собраны в аккуратный хвост чёрной лентой, и лишь несколько прядей спадает на лоб. Мужчина на портрете не улыбался, но оставалось ощущение, что лишь в самых уголках его губ, сжатых в тонкую полоску, затаилась едва заметная ухмылка. Он был красив, и это передавалось даже через картину.       — Тебе он нравится, — голос Маевы заставил меня вздрогнуть и выйти из мечтательной задумчивости.       — Он действительно гений, и я просто не могу не восхищаться им. Самый молодой капельмейстер при императорском дворе, пробившийся из самых низов — он же родом из Леньяго, сын простого торговца, а до чего вырос!       — Да, он гений, — согласилась Маева.       — Но всё же очень грустно то, что с ним произошло, — я не смог сдержать печального вздоха при этом воспоминании.       — Напомни, пожалуйста, — попросила подруга.       — Он покончил жизнь самоубийством в двадцать три года. В двадцать три, Маева! Он всего лишь на год был старше меня. Вонзил себе нож в горло — и дело с концом.       — Из-за чего?       — Неизвестно. В книгах пишут, что от неразделённой любви. Но есть ещё версия, что это из-за вины.       — Вины? В чём?       — Как бы поговаривали, что он был повинен в смерти кого-то из знакомых музыкантов — отравил, а потом не выдержал мук вины преступления и наложил на себя руки.       — Думаешь, он действительно мог кого-то убить? — неверяще спросила Маева.       — Вряд ли, — ответил я, не отрывая взгляда от холодных глаз молодого маэстро. — Читал, что у него всё было прекрасно, но последние месяцы своей жизни он будто бы тихо сходил с ума.       — Он был одинок.       Слова Маевы заставили меня оторвать взгляд от портрета и удивлённо посмотреть на неё.       — Ты так думаешь?       — Да, — теперь уже она говорила, глядя в мягкое, но суровое лицо композитора. — Кроме музыки для него не было в жизни ничего, даже женщин и друзей, поэтому он и не женился. Но… я больше хочу придерживаться мнения, что нашлась та, которая растопила лёд в его сердце, но была им безвозвратно потеряна.       И теперь уже я иначе смотрел на портрет. Хотелось бы верить, что на этом лице была улыбка счастья, самая красивая, какую только можно было видеть...       — Пошли, — я наконец-то вышел из задумчивости и взял Маеву под руку, уходя прочь от портрета герра Сальери.       — Я хочу посмотреть экспозицию, посвящённую ему, — попросила подруга.       Экспозиция представляла из себя витрину, на которой была написана биография композитора, а за стеклом находились мемориальные экспонаты: партитуры, письма и личные вещи.       — Смотри, — толкнула меня в плечо Маева, привлекая внимание, — это же черновой вариант увертюры «Данаид»!       Я посмотрел на пожелтевший от времени нотный лист, а затем, медленно водя по аккуратно выведенным нотам глазами, попробовал воспроизвести мелодию в голове.       — Она даже лучше итогового варианта, — заметил я.       — Действительно. Но почему тогда он не стал эту вставлять? Она же намного лучше: она кажется более…       — Живой, — закончил я за подругу мысль.       — Да… — Маева грустно вздохнула. — Ладно, пошли.       — Пошли, — кивнул я, и мы двинулись дальше.       — А где его могила? — вдруг спросила подруга.       — Здесь, на Центральном кладбище. Там почти все композиторы похоронены.       Остаток экспозиции мы просмотрели бегло и менее внимательно — народу в музее становилось всё больше, да и уже хотелось перекусить.       — В следующий раз, — завела разговор Маева, когда мы сидели в кафе, обедая, — мы пойдём в Башню сумасшедших*.       Я чуть не подавился едой от её заявления.       — Маев, я, конечно, понимаю, что у всех свои странности, но неужели ты думаешь, что я соглашусь смотреть на людские потроха и заспиртованных уродцев?       — Тогда в музей похоронных принадлежностей, — не унималась она.       — Ты неисправима, — мне не оставалось ничего иного, кроме как закатить глаза к небу.       — Ладно-ладно, — Маева надула губки, но замолчала, отпивая сок из своего стакана.       А картошка здесь вкусная.       — Тогда в «Дом смерти»**.       — Маева!

***

      Поздний летний вечер в центре Вены прекрасен в своих таинственных образах среди многовековых соборов и дворцов. Эти места дышат романтикой прошлых веков, но как бы мне ни хотелось насладиться этой беззаботной и лёгкой атмосферой старинных улиц, я совершенно не мог избавиться от раздражительности и усталости, заполнивших всё моё тело. В бессилии я поплёлся в городской парк, надеясь хоть на небольшую передышку после целого дня беготни с тяжёлым рюкзаком и гитарой наперевес. Рухнув на одну из свободных скамеек, я наконец-то смог облегчённо вздохнуть.       Сегодня я снова ходил на прослушивания и опять неудачно. Месяц, целый месяц мне не поступало ни одного одобрения! Да и у Маевы дела не лучше: она уже и в Венский оперный ходила, и в Бургтеатр и в Ан дер Вин — ничего.       Мы приехали в Австрию в надежде на лучшее будущее и были на этот счёт полны хороших ожиданий… Но на деле оказалось всё не так красочно, как мы того желали: в Вене музыкантов оказалось больше, чем фанатов Metallica на их юбилейном концерте, поэтому ни Маева, ни я не могли найти места даже в кафе, где можно было бы выступать по вечерам. Но я бы не сказал, что всё настолько плохо, что живём мы как нищие и питаемся одним хлебом. Ни я, ни Маева не сдавались, а продолжали ходить на прослушивания и искать подходящее место, несмотря на то, что уже многие двери были для нас закрыты.       Вечер стоял умиротворяющий, поэтому, когда я более-менее пришёл в себя и успокоился, на меня вдруг нахлынуло желание сыграть на гитаре что-нибудь из своего, любимого. Достав инструмент из чехла и уместив его на коленях, я взял первый аккорд и заиграл ту самую композицию, которую так любил и с которой ходил сегодня на прослушивание. То ли благостный вечер навевал уют и спокойствие, то ли действительно моя музыка нравилась прохожим, но люди останавливались и слушали меня. Кто-то даже записывал на телефон. Что ж, я рад зрителям — конечно не Венский театр, но тоже приятно. Музыка с самого детства была для меня чем-то особенным, именно поэтому я бросил всё и уехал так далеко от дома. Родители были против с самого начала, потому они отказались меня поддерживать в этом вопросе. "Уходишь из родительского дома — учись жить самостоятельно", — примерно такой смысл они вложили в свои слова, когда я заявил им о своём решении. Поэтому мне жаловаться не приходится.       Увлёкшись своими мыслями, играл я довольно долго: в парке уже стемнело, включились фонари, народ стал понемногу расходиться. Когда я уже собрался уходить и сам, убирая гитару в чехол, сзади меня послышался весёлый мужской голос:       — Моцарт! Вольфганг Амадей Моцарт! Как же я рад тебя снова встретить после стольких лет!       Почему-то мне показалось — каким-то внутренним чутьём, — что обращаются именно ко мне. Я обернулся, и точно, прямо на меня смотрел невысокий коренастый мужчина лет пятидесяти; у него были смеющиеся светло-карие глаза и тёмные с сединой курчавые волосы. Человек был мне не знаком, и, скажу честно, я растерялся от его уверенного обращения в мой адрес.       — Извините, мы знакомы?       Мужчина сначала недоуменно и в какой-то мере обиженно посмотрел на меня, затем в его глазах появилось понимание, а вслед за тем в них заиграли хитрые огоньки, а губы расцвели в лукавой улыбке.       — Да-а... да, конечно, молодой человек, мы не знакомы. Извините, обознался! — он подошёл ко мне и, ловко схватив мою руку, энергично стал её трясти. — Желаю Вам всего наилучшего в дальнейшем пути, ваша музыка чудесна! Теперь прощайте... хотя, может, и до свидания, — незнакомец озорно подмигнул мне и развернулся, чтобы уйти, но, сделав пару шагов, крикнул через плечо: — Кстати, передавайте привет императору Иосифу! — затем скрылся так же внезапно, как и появился.       Всё это время я стоял с открытым ртом, не догоняя вообще, что это сейчас было. Кто, чёрт возьми, этот странный мужчина и почему он назвал меня каким-то Вольфгангом Моцартом? Амадеем Моцартом или как там? Понятия не имею, откуда он меня знает, но я уж точно разговаривать с ним не имел "счастья".       Махнув рукой на странного господина, я зачехлил наконец гитару, закинул за плечи рюкзак и пошёл на выход из парка. Было уже довольно поздно, но вечер был приятный. В центре гуляло много народу, так что волей-неволей к метро пришлось идти через проулки. По дороге у меня зазвонил телефон, и я достал его, чтобы ответить. Маева, кто же ещё? Наверняка моё долгое отсутствие заставило её поволноваться.       — Прости меня, дурака, за дырявую голову!       — Насчёт дырявой головы отрицать не буду, — услышал я с того конца голос девушки с сильным французским акцентом. — Как прошли пробы?       — Так же.       — Печально, — грустно вздохнула Маева, но тут же приободрилась: — Не расстраивайся, Микель, будет и на нашей улице праздник.       — Будем надеяться на лучшее. А как у тебя день прошёл?       — Я за тортиком ходила, — лукаво произнесла девушка, и я представил себе, как Маева стоит, опершись боком о кухонный стол, и улыбается.       — А что за повод?       — Микель, — голос в телефоне прозвучал укоризненно, — тебе надо внимательнее меня слушать. Забыл, что к нам завтра Флоран прилетает?       — Этот твой французский бойфренд? — незлобно подколол я подругу.       — Никакой он мне не бойфренд, — надуто произнесла Маева. — У него самолёт в двенадцать, и он сразу к нам, поэтому я хочу, чтобы ты был в это время дома. И чтобы до этого ты наконец убрал свой, как ты выражаешься, "творческий беспорядок".       — Конечно, мамочка, — ответил я, закатив глаза к небу. — Скоро буду дома.       — Жду, — сказала Маева и повесила трубку. Вот же дырявая башка! А ведь она действительно говорила о том, что у нас погостит её приятель. Вина купить, что ли?       Проходя по пустой тёмной улице, я вдруг подумал, что это идеальное место для какого-нибудь повёрнутого маньяка. Ещё так тихо... Всё, у меня паранойя. Даже смешно, до чего может довести богатое воображение!       Но чутьё всё-таки не напрасно било тревогу. Всё произошло очень быстро, и я просто не успел даже опомниться: сначала шаги прямо за спиной, потом сильный удар по голове, яркий свет, американская горка и тьма...