В ловушке времени

      Я с трудом разлепил тяжёлые ото сна веки, и меня сразу объяла пустота и серость. Я находился в небольшой комнатке, которая, судя по всему, была номером дешёвой гостиницы. Помещение выглядело очень пустым и тоскливым после яркой эпохи рококо с золотом, лепниной и ажурной роскошью...       Сон ли всё это был? Восемнадцатый век, император Иосиф, масоны, Бетховен... Сальери... Нет. Слишком яркие впечатления для сна. Слишком всё было реально. Да и как в одной ночи могла уместиться история длиною в десять месяцев?       Я медленно встал со скрипящей кровати, на которой спал, и подошёл к окну. Оно выходило на пустой сквер, где за молодой зеленью деревьев находилась пустая детская площадка. Чуть дальше, на парковке, стоял ряд разномастных автомобилей, и где-то вдалеке проходил редкий человек или с шуршанием проезжала машина. Из-за ряда соседних домов, обвешенных кричащими рекламными вывесками, поднималось яркое слепящее солнце. Значит, ещё раннее утро. Слишком много красок и света, аж глаз режет. Ах да, здесь же только март... Непривычно после декабрьской серости и мороза...       Я резким движением задёрнул шторы, погружая комнату во мрак, и огляделся. На прикроватном столике лежала сложенная записка. Я взял её и прочёл:       Дорогой Микеле,       Проблем с переброской тебя в твоё время не возникло — это хорошо. Я не стал возвращать тебя на то же место, откуда ты попал в прошлое, так как посчитал неуместным бросать ночью в грязной подворотне, поэтому оставил здесь. Будешь уходить, просто отдай ключ на ресепшн. Ну а если по делу... Друг мой, я очень надеюсь, что произошедшая история не оставит на тебе мрачного следа. Я сочувствую твоей утрате, но пойми, что это было необходимо. Орден времени не побеспокоит тебя больше, но и мне запрещено с тобой связываться, иначе... лучше не буду вдаваться в подробности. Мой тебе совет: не унывай, продолжай жить, и всё наладится. Я видел твоё будущее, Микель, и оно не обрывается сегодняшним днём. На твою долю выпало нелёгкое испытание, но ты должен набраться мужества, чтобы идти дальше.       Прощай, Микеле. Хотел бы я, чтобы мы ещё встретились, но, увы, я буду молиться, чтобы этого не произошло.       Твой верный друг Дов Аттья.       Из-за дрожи в руках я долго не мог до конца прочесть записку. Дов считает, что всё кончено, и я без особых усилий смогу вернуться к прежней жизни. Как же... Познав запретный рай, готов ли ты покинуть небеса?       Я прошёлся по комнате, разглядывая давно не виданные, но такие знакомые обыденные вещи: старая коробка-телевизор на хлипкой деревянной тумбе, выкрашенная в белый, с отбитыми углами чугунная батарея, настольная лампа на тонкой ножке, неприметные настенные часы, показывающие время 8:47. В тишине спальни их прерывистый ритмичный ход звучал громче колокольного набата. Непривычно, тоскливо и пусто...       Не желая здесь больше оставаться, я медленно, не торопясь стал собираться. В рюкзаке нашёлся мой телефон, но батарейка в нём давно уже себя исчерпала, а зарядка лежала дома, полгода дожидаясь моего возвращения. Ключи от квартиры, клочки бумаги, мелочь — ничего из этого я не выкинул, оставив всё как было накануне.       Надев рюкзак и подхватив гитару, я спустился вниз к ресепшену, за которым под мерный шум портативного телевизора дремала женщина средних лет, скрестив на груди руки и склонив голову на бок. Я не стал её будить, а просто оставил ключи на стойке и по-тихому вышел на улицу. Несмотря на слепящее солнце, было довольно прохладно. А ещё малолюдно. Ах да, сегодня же воскресенье, поэтому на улице так мало народу. Оно и хорошо. Просто замечательно. Никто не обращал на меня внимания, хотя пара девушек, шедшая мне навстречу, с каким-то беспокойством оглядела мою призрачную фигуру и торопливо перешла на другую сторону улицы. Перед выходом я не стал заглядывать в ванную и смотреть на себя в зеркало, поэтому не мог сказать, что сейчас из себя представляю.       Я шёл и поражался разительной перемене окружающего меня мира. Все органы чувств взбунтовались от новых ощущений: яркие краски жгли глаза, откуда-то доносилось бьющее по ушам громыхание, в котором я распознал вой генератора и трель отбойного молотка; и запах: на смену лошадиному духу, сену и смраду помоев в нос теперь лезло зловоние сигаретного дыма и выхлопных газов. Почему-то, когда я только попал в восемнадцатый век, эти детали не так сильно бросались в глаза, но сейчас, пока я медленно, словно в каком-то фантастическом сне, шёл знакомой дорогой к своему дому, каждая мелочь кричала о себе, привлекая моё изведённое подсознание.       Идти пришлось не так много. Вот и до боли знакомый подъезд с расписанными дверьми и кучей раскиданных по асфальту окурков. Стоило мне войти, в нос тут же ударил разящий запах помоев, котов и пролитого пива. Добро пожаловать в обыденную мещанскую жизнь двадцать первого столетья, герр Локонте! Скучали?       Я поднялся на свой этаж, открыл ключами дверь и вошёл в квартиру. Сразу же я услышал из глубины голос Маевы, с кем-то быстро и взволнованно разговаривающей на беглом французском. Заслышав моё появление, встрёпанная, она выбежала в коридор с телефоном в руках.       — Микель! — воскликнула она, вешаясь мне на шею. — Слава Богу! Господи, Микки, где тебя носило? Я так волновалась! — она разжала объятья и посмотрела мне в лицо. — О, Господи!       Девушка с ужасом отпрянула от меня, прикрыв ладонями рот.       — Что? — спросил я, не понимая её реакции.       — Ты... будто изменился... — с суеверным страхом произнесла она, оглядывая меня всего с ног до головы. — Будто тебя не один день, а лет пять не было!..       Наверное, мне не стоит говорить, насколько она права. Вместо этого я, сложив вещи и снимая на ходу рубашку, прошёл в ванную, чтобы поглядеть на себя через зеркало.       — Дай мне свой телефон, — попросил я Маеву и нашёл на нём свои фотографии, сделанные подругой накануне того дня, чтобы сравнить свои изменения.       Преображение было действительно колоссальным: лицо моё после перенесённой болезни и переживаний осунулось, приобрело бледно-восковой оттенок и сильно заострилось, волосы, до этого светлые и вьющиеся, чуть отросли и распались в сухом непослушном беспорядке. Я сильно похудел, так что выпирали кости ключиц и лопаток. Но самое большое изменение было в глазах: они ввалились, потускнели и потеряли свой привычный живой блеск. В них будто угасла искра, интерес к жизни. Наверно, именно такой взгляд бывает у самоубийц...       — Микки, — плачущим голосом окликнула меня Маева. — Скажи, что с тобой произошло.       — Это... странная история, — тут я вспомнил одну очень важную вещь. — Маева, — спросил я, в страхе затаив дыхание. — Помнишь, мы были недавно в Музее Музыки?       — Д-да, и что?       — Напомни, пожалуйста, что мы говорили об Антонио Сальери?       — Микель, причём здесь это?..       — Маева, скажи! — в нетерпении воскликнул я, заставив подругу вздрогнуть.       — М-мы говорили, что он многого добился... Столько произведений, и все гениальны...       — А умер? Как он умер? — я затаил в ожидании дыхание. Даже сердце замерло, перестав биться.       — П-покончил жизнь самоубийством в двадцать три года.       — Нет, — не мог поверить я. — Нет, этого не должно было случиться!       Я побежал к себе в комнату и, судорожно нажимая на кнопки, включил ноутбук. Я весь извёлся в нетерпении, пока он лениво грузился, не желая спешить. Наконец, я захожу в интернет и набираю в поисковике "Антонио Сальери".       Последние месяцы жизни композитора были омрачены личными жизненными проблемами. Для современников Сальери так и остался загадкой источник его депрессии, послужившей причиной суицида молодого композитора. Так, Рохлиц в некрологе писал: «…Его мысли становились всё более путаными; он всё более погружался в свои мрачные сны наяву… Он перестал интересоваться жизнью, и даже внимание императора не пробуждало в нём прежней энергии... Коллеги по работе полагали, что с этой историей связана некая фройляйн, сестра одного из музыкантов театра, с которой у Сальери был якобы роман. Другие считали, что маэстро замешан в неком тёмном деле, из-за которого его стали преследовать призраки прошлого. Однако что это за дело и как с ним связан герр Сальери, никто точно сказать не мог...»       Сальери умер 27 января 1782 года. Прислуга и лечащий врач капельмейстера подтвердили, что он совершил самоубийство, воткнув себе в горло нож для резки бумаги. Композитор был похоронен 30 января на Центральном кладбище Вены. «За гробом, — писал современник, — шёл весь персонал императорской капеллы во главе с директором, графом Орсини Розенбергом, а также все присутствовавшие в Вене капельмейстеры и композиторы, толпа музыкантов и множество уважаемых любителей музыки»...       Дальше я просто не в силах был читать. Открылась фотография с изображением обелиска — надгробия могилы. Могилы с его именем. И ещё несколько прижизненных портретов. Эту горделивую осанку, высоко поднятую голову и статную манеру держаться с достоинством и величием — чёрт возьми! — я узнаю из миллиона. На меня с экрана пристально смотрели родные до боли тёмно-янтарные глаза с едва заметным, потаённым блеском...       Я захлопнул крышку ноутбука и ничком свалился на кровать. Зачем? Дов говорит "живи", но зачем? Моя долгая "счастливая", как он выразился, жизнь пройдёт в муках совести, разрывающей меня изнутри исступлёнными криками укора, что я якобы мог всё изменить — мог спасти любимого человека от гибели и...       А действительно: что? Может, нет и не было другого пути? Тогда к чему вся эта чертовщина с Орденом и его кровавой расправой? Зачем меня втянули во всё это?..       За что мне всё это?..

***

      Я недвижно лежал на кровати, плотно закутавшись в одеяло и отвернувшись к стене. Моё изнурённое подсознание истощилось, опустело, и я ушёл в себя, не желая ничего, кроме одиночества. Странно, но слёз не было вообще — они будто кончились, высохли, и от этого чувство бездонной пустоты казалось ещё полнее. Из коридора доносились взволнованные речи Маевы, которая по-французски с кем-то непрерывно говорила по телефону. Не надо было далеко ходить, чтобы понять, что разговор шёл обо мне. Другой вопрос, с кем она делилась своей проблемой, но мне до этого было совершенно по барабану.       Маева несколько раз пыталась растормошить меня, силясь выбить сведения о том, что со мной произошло, но я лишь безвольно качал головой и слабо отталкивал её, желая остаться наедине со своими проблемами. Снова былая лихорадка начала давать о себе знать, и временами я даже забывался, проваливаясь в беспокойный сон и вздрагивая при каждом шорохе.       Я возвращался воспоминаниями к тысяча семьсот восемьдесят первому году, анализируя всё, что со мной было: житьё с Веберами, встреча с императором, знакомство с Довом, "Аксур", масоны, "Волшебная флейта", Лоран...       А ведь Лоран говорил, что его отец был известным политиком, значит, о нём должна быть хоть какая-то информация в сетях. Подстрекаемый любопытством, я сел за ноутбук и набрал в поисковике: "Лоран Бан, семья политика", потом подумал и добавил: "Убийство".       К моему удивлению, интернет дал мне точную информацию, среди которой было много статей из новостных архивов, датирующихся трёхгодичной давностью. На всех страницах писалось примерно одно и то же: французский сенатор Бан со своей женой был зверски убит в своём доме, сын пропал без вести, и он до сих пор является одним из подозреваемых в совершённом преступлении. Думаю, Лорану бы это не особо понравилось, узнай бы он об этих статьях. Жалко его, несмотря на всю ту дурь, которую он совершил...       С чашкой горячего шоколада робко вошла Маева, но слегка расслабилась, увидев меня не с уткнувшимся в стенку носом. Она подошла и через плечо глянула на экран.       — Я никогда не верила, что это было его рук дело.       Я перевёл на Маеву изумлённый взгляд.       — Ты знала Лорана?       — Да, наши матери дружили, — девушка горько усмехнулась. — Они даже рассчитывали, что мы поженимся, но он всегда казался мне показушником и бабником, не интересующимся ничем, кроме самого себя. А откуда ты его знаешь?       — Да так... Случайно познакомились. Он был приятный молодой человек, знающий цену чести; благородный, умный, несчастный...       — Мы с тобой точно об одном и том же человеке говорим?       Я не ответил, тяжело вздохнув, и закрыл крышку ноутбука, снова ложась на кровать лицом к стене. Говорить не хотелось, да и что бы я мог ей сказать? Рядом со скрипом прогнулся матрас — Маева села на краешек кровати и ласково положила руку мне на спину, нежно поглаживая.       — Микки, — тихо промолвила она, — прошу, поговори со мной. Расскажи, что произошло. Я же волнуюсь за тебя.       Я долго молчал, сам ещё до конца не уверенный в своих чувствах. Мне пришлось развернуться и сесть к ней лицом, чтобы ответить:       — Не знаю даже, что говорить. Я будто оказался в другой жизни... а потом вдруг всё разом потерял... — голова начала болеть от бессвязных мыслей, и мне пришлось схватиться за неё судорожными пальцами, чтоб хоть как-то унять боль. Испуганная Маева осторожно взяла меня за плечи, не зная, чем помочь. — Я уже не знаю, чему верить! — всхлипывая, я уткнулся лицом в её плечо. — Я даже сейчас не могу поверить, что он мог это совершить...       — Кто он?       Я не ответил, продолжая раскачиваться вперёд-назад, как помешанный.       Он не мог так со мной поступить.       Он не мог умереть.       Он... не мог...       Я резко вскочил с кровати и выбежал в коридор, надевая на ходу куртку.       — Мик, ты куда?       — Хочу лично убедиться, — не говоря ничего больше, я вылетел на лестницу, оставив Маеву в немом недоумении.       "Композитор был похоронен 30 января на Центральном кладбище Вены".       Что я хотел увидеть? Были фотографии, разве их не достаточно? Нет! Может, когда я собственными глазами узрю доказательство невозвратного, тогда и успокоюсь?       Я выбежал на дорогу и словил себе машину.       — На Центральное кладбище, — кинул я водителю, заскакивая внутрь, и мы тронулись к центру.       Ехали недолго, но меня с непривычки укачало за это время настолько, что, выбравшись из автомобиля, я ещё долго шёл, качаясь и жадно глотая воздух.       Вот он, указатель. Я бегу в указанном направлении.       И вот я вижу его — могильный обелиск, высокий, величественный, с разложенными у его подножия букетами красных гвоздик, достойный своего владельца.       Большими золотыми буквами на доске были высечены заупокойные слова эпитафии:

Ruh sanft! Vom Staub entblößt, Wird Dir die Ewigkeit erblühen. Ruh sanft! In ew’gen Harmonien Ist nun Dein Geist gelöst. Er sprach sich aus in zaubervollen Tönen, Jetzt schwebt er hin zum unvergänglich Schönen. [Упокойся с миром! Очищенному от праха Пусть вечность воссияет тебе. Упокойся с миром! В вечной гармонии Твой дух отныне раскрепощён. Он выразил себя в волшебных звуках, Теперь витает в вечной красоте. (нем.)]

      Болезненный спазм сжал мне горло. Слёзы, до того казавшиеся исчерпанными и конченными, бурным потоком хлынули из глаз. Ничего не получилось. Всё было зря. Ничего не изменилось.       Я рухнул на колени пред обелиском, оглаживая его руками и сквозь пелену слёз глядя на выведенное на камне столь дорогое мне имя.       — Прости!.. Прости меня, любимый... — горло душила боль отчаяния. Я уже ничего не соображал. Хочется забыться, желательно навсегда...       В бессилии я ударил кулаком по холодному камню надгробия, но ничего не произошло: не грянул гром, не снизошло видение. Ничего. Антонио нет. Он мёртв. Не вынес тех мучений, на которые я его обрёк. Это я виноват!.. Ворвался в его жизнь, а потом покинул, оставил одного во тьме... Это я повинен в его смерти! Я его убил!..       Но он же обещал!.. Поклялся мне!.. Что же это, его слова ничего для него не значили?       — Ты обещал, — слова прозвучали жалко, будто сказанные обиженным ребёнком, не получившим желаемого. — Ты обещал мне!..       Ему же было известно, что я узнаю, как он жил. Знал же, что после буду убиваться, не смогу нормально жить как прежде. Умру сам, потеряю рассудок, лишусь покоя...       — Ты сволочь, Антонио! — сквозь слёзы всхлипнул я, скребя пальцами по словам эпитафии. Мысли в голове сменяли одна другую со скоростью света. — Сволочь, клятвопреступник и предатель!.. Как мне теперь с этим жить?.. Одному... без тебя...       Всё пустое... всё обман...       — Знал бы, что меня будут называть такими словами, пришёл бы раньше.       От неожиданно прозвучавшего за спиной мужского голоса я подскочил, резко развернувшись. В нескольких метрах от меня стоял молодой человек с рюкзаком за спиной во всём чёрном: в берцах, в джинсах, в кожаной куртке и повязанном на шее шарфе. Короткие волосы цвета воронова крыла спадали на лоб, густая щетина обрамляла смуглое лицо с заостренными чертами. Его светло-карие глаза выжидающе глядели на меня. Я не мог узнать его, потому что не видел доселе, но стоило мне взглянуть в эти глаза... О Господи!       — Это... — я потерял дар речи. Нет, невозможно! — А... Антонио?       Мужчина улыбнулся мне измученной, но счастливой улыбкой.       — Микеле, любовь моя!       Я накинулся на него, жадным взглядом пожирая знакомые черты лица и судорожно водя по всему его телу руками, не смея до конца поверить в истину происходящего.       — Это ты... Это ты, ты, Антонио!.. Это не сон, не бред, не галлюцинация... Это ты, не можешь быть не ты!.. Ты здесь, здесь!..       — Тшшш, — он обхватил моё лицо руками, призывая к спокойствию, и заглянул в глаза. — Это я, я здесь, с тобой. Наконец.       — Н-но как? Ты же... как же?... — я замотал головой, указывая пальцем на надгробие, на Антонио и обратно. — Ты же... Как же?..       — Умер? — его брови насмешливо поползли вверх. — Ты это хотел сказать?       Я едва кивнул, нервно взглотнув.       — Давай присядем, и я всё расскажу.       Мы сели на старенькую скамейку рядом с обелиском. Я пребывал в состоянии шока. До сих пор я не верил, что это он передо мною. Но это он, это мой Антонио — эти золотисто-карие глаза я узнаю из миллиарда. Они смотрели жадно, будто стремясь вобрать в себя всего меня.       — Так что же произошло? — в нетерпении воскликнул я, сжимая руки Антонио в своих.       — Погоди, — спокойно проговорил Антонио, не сводя с меня пристального взгляда. — Не спеши. Это для тебя один день прошёл с нашей последней встречи, а для меня три года.       — Что?!       — Я тебе всё объясню, Микеле, но по порядку, с самого начала.       Он замолчал на пару минут, видимо, собираясь с мыслями. Солнце, доселе скрытое, вышло из-за плотной пелены облаков, и заиграла красками в его лучах молодая зелень деревьев.       — Помнишь, ты взял с меня клятву не класть на себя руки раньше срока? В то утро, когда я проснулся и обнаружил, что тебя уже нет, я хотел нарушить данное тебе обещание — до такой степени мне было тяжело. Но я сдержал свой порыв. Мне хотелось узнать, всё ли прошло благополучно с твоим возвращением домой, и направился к Дову. Но тот исчез — бесследно. Видимо, он посчитал, что выполнил свою задачу, и ушёл. Но я лишился всего, что меня с тобой связывало — Дов хорошо постарался, чтобы память о Моцарте канула в лету. Ты не представляешь, как мне было больно: если тебя и упоминали, то вскользь, а потом и вовсе забыли, что "Аксур" была нашей совместной работой; не сохранилось у них в памяти, что не одной моей руке принадлежало это творение. Иногда казалось, что только я помню о тебе, отчего приходило чувство безумия и помешательства, будто тебя в самом деле не было, что ты оказался лишь плодом моего воображения, фантомом, призраком, и это было ещё страшнее. Когда степень неверия доходила до пика и я действительно был готов поверить в то, что ты был лишь в моих мыслях, я подходил к нашим общим знакомым и спрашивал: "Вы помните маэстро Моцарта?" А мне отвечали: "Да, был такой, упокой Господи его душу". Но вскоре это сменилось на "Что-то припоминаю", а вконец совершенно перестали помнить, — Антонио тяжело вздохнул, потирая уставшее лицо рукой. — Да, Дов так и говорил, что это должно было случиться: чтобы исчезло из памяти жителей восемнадцатого столетия имя Вольфганга Амадея Моцарта; но осознавать это, видеть собственными глазами... Время шло, приближалось двадцать седьмое января. Я готов был покончить со всем, не дожидаясь этого дня, ибо становилось всё хуже, но что-то меня останавливало — обещание, данное тебе, твоя последняя просьба. Я понимал, что тем самым ты рассчитывал, что я передумаю и сбегу... Но разве сбежишь от своей участи?       Настал тот день. До сих пор он стоит у меня перед глазами во всех подробностях. Я заперся в своём кабинете, сел за стол и положил перед собой треклятый нож. Я успел к этому дню доделать все свои дела, так что, чтобы свершить свою судьбу, мне оставалось только поднести лезвие к шее. Но я боялся. Боялся смерти. Как бы мне ни было больно за одиночество, я был готов пронести эту боль через всю жизнь и в конце пути всё равно оказаться рядом с тобой. Я уже поднёс лезвие к шее, ощущая холод металла, оставалось только нажать посильнее... но в этот самый миг в кабинет постучались. Я открыл и увидел перед собой Дова, — Антонио нервно рассмеялся, закинув голову назад. — Этот старый плут тянул до последнего, чтобы сказать, что во всей этой сумятице есть лазейка: я мог умереть для всех, но не для себя. Проще говоря, Дов предлагал провернуть спектакль с моим самоубийством, как с твоими похоронами, и отправиться в твоё время, — он недобро усмехнулся. — Помню, я этот нож хотел прямо в него кинуть за то, что он, зная это с самого начала, скрывал от нас; но, как он объяснил, всё должно было быть по-настоящему: наши эмоции, переживания, расставания... Орден следил за нами, и мы бы сильно рисковали, прознав заранее о планах Аттья. Он всё, как обычно, рассчитал: моя прислуга и доктор должны были освидетельствовать мою смерть, я бы принял сильнодействующее снотворное, чтобы у хоронящей меня Вены не было никаких сомнений в том, что я отдал Богу душу, затем бы в гробу моё тело подменили бы на другое, а меня отправили в двадцать первый век. Дов объяснил мне, что перемещение во времени — это процесс, запрашивающий большое количество энергии, выброс которой не может быть не замечен Орденом, поэтому Аттья выбрал дату, когда Орден, будучи отвлечён на другие проблемы, не заметит моего появления, а это было в две тысячи шестом году, когда конфликт между ним и масонами достиг своего апогея и были убиты родители Лорана, а сам он был отправлен в прошлое.       И вот я оказался в Париже двадцать первого века, в новом для меня мире, о котором я мог лишь воображать, исходя из твоих рассказов о нём. До встречи с тобой оставалось три года. Мне категорически запрещено было с тобой связываться, ведь, во-первых, ты меня ещё не знал, а во-вторых, как сказал Аттья, течение событий могло пойти в другую, не самую благоприятную сторону. Дов обеспечил меня всем необходимым: квартирой, вещами и бюджетом на первое время. У меня даже была самая настоящая гувернантка: Дов приставил ко мне женщину, которая учила меня новой жизни. Не представляю даже, какими байками её задобрил Аттья, объясняя моё невежество в простых бытовых вещах, но прекрасные знания в области музыки, литературы, языков и истории до восемнадцатого века, однако мадам вопросов о моём прошлом не задавала и терпеливо разжёвывала мне всё, как маленькому ребёнку, — он тепло улыбнулся воспоминаниям. — Это было довольно забавно. Но трудно на первых порах: мир так изменился за двести лет, что, мне казалось, я попал в какую-то параллельную вселенную, на другую планету. Этот мир был мне чужд, и я боялся его, такого... другого, непривычного и неродного. Но я приспосабливался, привыкал, учился, сочинял музыку и даже заводил новые знакомства. Так, на одном концерте, я познакомился с Маевой и завёл с ней дружбу. Она действительно умная и милая девушка, как ты её мне и описывал.       — Погоди... — я аж ахнул от озарившей меня догадки. — Так ты и был тем самым Флораном? Флоран Мот?! — Антонио кивнул, подтверждая мои слова. — А я ещё удивлялся, что она много о тебе говорит, но никак фотографий показывать не хочет!       — Это я её просил.       — Офигеть! — теперь всё встало на свои места! Но всё равно в голове не укладывается, что Антонио был всё это время рядом, даже ближе, чем можно было подумать! Я снова посмотрел на него, умилённого и довольного моей реакцией. — Так мне теперь... тебя Флораном называть?       — Ага, — усмехнулся он. — Тем более, я уже отвык от своего настоящего имени, стал постепенно забывать, кем я когда-то был. Дов каким-то чудом добыл мне целую биографию: паспорт, свидетельство о рождении, аттестат об окончании колледжа... даже библиотечный билет и абонемент в бассейн. Он сказал, что — незаконно, правда — можно в документах "вырастить человека", одарив его целой легальной биографией, и присвоить себе его личность. Не знаю только, почему Аттья выбрал француза, однако я быстро вошёл в роль, даже парижским акцентом вскоре обзавёлся. А что же касается Маевы... На самом деле наша встреча не была случайностью: из твоих рассказов про эту девушку я узнал, где она живёт, чем занимается и какие места посещает. Я понимал, что через неё смогу иметь связь с тобой. Дов запретил мне связываться с тобой напрямую, но это не мешало найти тебя в соцсетях и просто наблюдать. Вскоре вы с Маевой познакомились — опять же не без моей помощи — и я будто ещё ближе стал к тебе.       Время шло, желание встретиться становилось всё сильнее, но разумом я понимал, что ты меня в тот момент не признал бы. У меня были дела в Париже, но ещё за месяц я заказал билет на самолёт именно на это утро, чтобы успеть тебя встретить прежде, чем ты сотворишь какую-нибудь глупость. Но, как назло, рейс задержали из-за непогоды на добрых три часа. Мне уже позвонила Маева, что ты, пропав на всю ночь, сам не свой вернулся домой, очень сильно её напугав. Таких страстей наговорила, что я не на шутку испугался за тебя. Я готов был весь аэропорт разгромить, лишь бы они сию минуту доставили меня в Вену. В пути я каждые полчаса звонил Маеве, справляясь о твоём состоянии. Она так за тебя переживала, что даже не удивилась, что я, будучи с тобой не знаком, так сильно пекусь о тебе. И вот я прилетаю, мчусь на всех парах к вам домой, а меня встречает Маева, заявляя, что мы минут на десять разминулись. Когда она передала мне твои последние слова, я сразу понял, куда ты направился — на мою могилу. И вот — я здесь...       Мы сидели на скамье, прижавшись друг к другу и взявшись за руки. Мне хорошо. Так хорошо, что я боюсь поверить, что вся моя боль, все мои мучения и терзания остались в прошлом. Антонио — теперь уже Флоран — здесь, рядом со мной, живой. Полдня я был уверен, что потерял его навсегда. Полдня, но такие долгие, невыносимые, мучительные... Но теперь нас уже ничто не потревожит. Мы свободны от Ордена, масонов, времени и предрассудков ушедшей эпохи. Любовь свободная, неограниченная — и она открыла для нас свои блаженные объятья...       — И что теперь?.. — спросил я с лукавой улыбкой, в предвкушении глядя в тёмно-янтарные глаза своего любимого.       — Жить, mon ange [мой ангел (фр.)]. Я думаю, мы вполне с тобой это заслужили.       Я втянул его в глубокий, страстный поцелуй. Для меня прошёл день, для него — три года, но было ощущение, что для нас обоих прошла вечность с нашего, казалось, последнего, прощального поцелуя. Он здесь, он рядом, такой родной, такой любимый и желанный, такой мой...       — Срамота! — раздался где-то неподалёку голос, заставивший нас резко отпрянуть друг от друга. Между надгробиями шла пожилая женщина и очень недобро смотрела в нашу сторону, грозя деревянной тростью. — Нашли чем заниматься, гомики проклятые! Да ещё где? На могиле такого великого композитора!       — А он очень даже не против, — небрежно ответил... Флоран, весело улыбаясь и ближе притягивая меня к себе. Старуха что-то фыркнула в недовольстве, плюнула и ушла, всё причитая о распутстве молодёжи.       Вот и кончился для нас этот долгий, насыщенный путь. Всё страшное позади, и теперь мы вместе. Как верно сказал мне Дов, которому я не осмеливался верить, меня ждёт долгая и счастливая жизнь рядом с чудесным человеком — Флораном Мотом, моим возлюбленным маэстро...