В ловушке времени

      Антонио Сальери со страхом ждал двадцать седьмого января. Вот она, правда. Он наконец понял, что ему не предназначено остаться здесь. Его задачей было спокойно идти в широко раскрытые объятья смерти. По дороге он должен был достигнуть апогея славы, полюбить неземного, прекрасного человека… и всё это потерять в один миг, одним движением холодного лезвия по сонной артерии.       В тот день он не вышел по обыкновению на работу, запершись в своём кабинете и отпустив прислугу. Он уже давно окончил все свои дела, и теперь лишь оставалось дождаться рокового дня. И наконец настало это время. Он чувствовал, как бешено бьётся о рёбра сердце. Как странно, что под действием смертного страха оно колотится всё сильнее, мужественно поддерживая жизнь. Но всё же ему придётся остановиться, и очень скоро. Его удары сочтены. Сколько останется времени после того, как он судорожным движением онемевшей руки введёт холодный металл под кожу? Сразу же ли он потеряет связь с миром живых или у него ещё будет возможность сделать последний вдох?       Волна ужаса накрыла Сальери, лежавшего на диване под эту траурную барабанную дробь в груди. Интересно, умирать — больно? Сколько он читал о ней и размышлял, когда писал заупокойные и траурные мессы — и ни разу не думал об этом для самого себя, пока возлюбленный не предостерёг его. Воля к жизни была в нём всегда намного сильнее страха смерти. Однако ему и в голову не приходило уклониться, сбежать от своей судьбы, как того желал Микеле. Всё было кончено, он это знал, и несделанным оставалось только само это дело: смерть.       Ах, если бы он не тянул столько времени, а покончил бы со всем, как исчез его ангел! Если бы ему дано было умереть мгновенно, не успев даже понять, что происходит, а не увядать, тощать и разлагаться в ожидании этого самого дня! Он завидовал сейчас даже смерти своего отца, внезапно ушедшего из жизни из-за какой-то рыбной кости, попавшей не в то горло. Антонио потребуется мужество — он должен хладнокровно и своими же руками положить начало собственному уничтожению. Он почувствовал, что пальцы слегка дрожат, и попытался унять их, хотя увидеть его здесь никто не мог: он один, двери заперты, и даже прислуга, высланная из дома, не сможет ему помешать.       Взору вдруг предстал столь любимый и желанный образ с ясными, искрящимися карими глазами и самой прекрасной яркой улыбкой. Образ живой, солнечный…       Он стал медленно подниматься, сел и сразу почувствовал себя живым как никогда, с небывалой силой ощутил собственное живое тело. Почему он не замечал прежде, какое это чудо: мозг, мускулы, колотящееся в груди сердце? Нет, он замечал – с ним, всегда только с ним одним. Антонио дышал глубоко и медленно, рот и горло были совершенно сухие, но и глаза тоже.       Сейчас смерть не была для него чем-то страшным, а наоборот — очень утешительным. Ведь, если задуматься, Смерть — это ключ, который отпирает дверь в истинное счастье… По крайней мере, для самого Сальери.       Все эти мысли ложились, как ледяные узоры на оконное стекло, на твёрдую поверхность неопровержимой истины: он должен умереть. Я должен умереть. Это должно прекратиться.       Микеле, его свет, его ангел был ему сейчас страшно далёким. Антонио не знал, выполнил ли тот своё обещание, продолжив свою жизнь без горестных воспоминаний, но всеми силами верил в то, что его чудесный мальчик не нарушил своего слова. Сальери умрёт, и триста лет пройдут для него в один миг, и тогда они снова встретятся. Он будет ждать…       Антонио встал. Сердце колотилось о рёбра, как обезумевшая птица. Наверное, оно знало, что времени осталось мало, и хотело наверстать удары за целую жизнь. Все те дни и недели, предваряющие этот самый зимний вечер его гибели, оно билось всё сильнее и учащённей, будто его всё ближе и ближе подносили к адскому пламени.       Он решил напоследок пройтись по комнатам. Дом был пуст – слуги высланы на время, чтобы они не помешали ему. Идя здесь в одиночестве, он чувствовал себя призраком, словно он уже умер. Повсюду царила призрачная тишина, как будто всё дыхание жизни, наполнявшее этот дом в присутствии его возлюбленного, прекратилось вместе с его уходом. Всё здесь было пропитано воспоминаниями о нём: кабинет, где они вместе писали музыку и играли друг для друга долгими вечерами, гостиная, где на спинке кресла до сих пор лежала леопардовая шкура, а на подставке на угловом столике стояла старая лютня; спальня, где проходили их долгие страстные ночи…       Он больше не мог удерживать дрожь. Это всё же не просто — умереть. Каждый глоток воздуха, пропитанного всевозможными запахами, живые звуки мира, улицы, музыки; прикосновения к живой плоти и холодному металлу — какие сокровища! Подумать только, что у людей в запасе годы и годы, время, которое некуда девать, так много времени, что оно порой тянется слишком медленно, а он цепляется за каждую секунду. Двадцать три года — ничто по сравнению с вечностью. Он чувствовал, что не в силах идти дальше, и в то же время знал, что должен. Финал пьесы сыгран. Finita la comedia [Представление окончено (итал.)], пора опускать занавес…       Снова пред ним возник столь желанный образ любимого. Улыбка Микеланджело сияла ярче, чем свет полуденного солнца. Подойдя к нему, он откинул с лица светлый локон волос, а янтарные глаза впивались в его лицо с такой жадностью, будто вовек не смогут наглядеться. Он звал с собой, вселял мужество, чтобы хватило сил оборвать связующую его с миром живых тонкую нить.       Сердце колотилось о рёбра с такой силой, словно стремилось вырваться из тела. Он вернулся в свой кабинет, снова запершись на ключ, и сел за стол. На нём уже приготовленный лежал заточенный серебряный нож с украшенной драгоценными камнями резной деревянной ручкой. Вспотевшими ладонями Антонио стащил с себя жилет с камзолом, швырнув их на пол, и ослабил платок на шее. Дышать стало легче, но всё равно не долго. Пора. Надо покончить с этим.       Глаза его ангела сияли скорбной тоской. Но оба понимали, что это необходимо. Дрожащей рукой Антонио взялся за рукоятку ножа. Он боялся, что рука дрогнет или он приложит недостаточно сил, и тогда смерть будет для него долгой и мучительной.       Он приставил кончик клинка к горлу, где изо всех сил пульсировала вена, гоняя кровь по ещё живому телу. Сейчас всё закончится, осталось только совершить одно усилие.       Он произнёс молитву, прося простить ему сей смертный грех. Господь должен понять, ради чего он на это идёт. Ради кого...       С именем любимого на устах, он закрыл глаза, сгоняя по щекам влажные дорожки слёз, и покрепче сжал рукоять ножа, готовясь сделать последнее усилие... Так двадцать седьмого января тысяча семьсот восемьдесят второго года от Рождества Христова закончился земной путь Антонио Сальери, великого композитора и обречённого на одинокий конец возлюбленного…