терапия.

Твоя бабка поджимает губы. Ты терпеть не можешь, когда она это делает. Она сидит на не раз обосcанном, облеванном, обгаженном диване, он весь порван, части обивки уже давно нет под его мерзкой на ощупь кожей. Она сидит, поджав губы, сложив старые руки на коленях своих толстых, коротких ног, твоя бабка делает вид, что рассматривает противоположную стену, где висят плакаты, которые якобы должны мотивировать, но на самом деле, от них только тянет блевать, она смотрит на стену, на блевотные плакаты, но ты знаешь что она их не видит – еще чуть-чуть и она разрыдается как маленькая девочка, которой она была очень-очень-ОЧЕНЬ давно. Тебе всегда хочется ее ударить в такие моменты, начать бить ее, превращать ее старое, морщинистое, с щеками, как у бульдога лицо в кровавую кашу. Тебе всегда хочется орать на нее. Здесь это называют подавляемой агрессией. Эта семья тебя всегда подавляла, а ты и не сопротивлялся. Тебе, непременно, и в этот раз захотелось бы на нее наорать, да вот незадача – тебе абсолютно не до нее. Ты не осознаешь все происодящее, ты просто принимаешь его к сведению. Тебя накачали по самые гланды, так что ты не то, что злиться не можешь, ты даже не разговариваешь с ними, родственниками, приехавшими навестить свой позор. Кажется, ты промочил кофту слюной из открытого, словно у имбицила, рта. Насквозь. Ты понимаешь это только потому, что бабка сначала просто протягивает, а потом настойчиво тычет в тебя, сжатым до этого в ее маленькой ладошке, платком. Ты медленно берешь его, делаешь усилие, а это просто, блять, платок, но ты не можешь злиться даже на это. Они что-то говорят. Она всхлипывает, забирает у тебя из вялой руки заслюнявленную тряпочку, утирает слезы, которые все-таки не смогла сдержать. Твой дед, как обычно, говорит что-то мерзкое на полном серьезе, но ты даже не слышишь звуков. Он ожидает что после подобного люди будут смеяться. Никто никогда не смеется. Но ты ничего не говоришь, ты напрягаешь все свое тело, чтобы держать веки открытыми. - Это я виновата, да? Скажи, я ведь?! – она переходит с шепота, на истерику. Дед молча покидает комнату для навещающих. Она ближе всех к выходу. Дед открывает пластиковую, белую дверь, об которую время от времени сбивают кулаки, пытаясь сбежать. Сейчас ты можешь сбежать. Мог бы, если бы не был обдолбан до состояния овоща. Ты ждешь когда бабка, твоя, поджимающая губы, бабка, утирающая слюнявым платком потекшую тушь и разводы теней, твоя бабка, которая не может на тебя смотреть, ты ждешь когда она, блять, свалит, чтобы огромная, жирная санитарка дотащила тебя до палаты, и ты, наконец-то, завалился на матрас, чтобы тебе поставили очередную капельницу, и ты, как обычно, отрубился. - Тебя вообще кормят? Сколько ты весишь? - она осматривает тебя. Ты не знаешь, сколько ты уже не ел – тебе не до этого. Ты не бываешь в сознании, они, эти ебливые пидорасы, эти тупые, высокомерные бляди-врачи, они боятся оставлять тебя в сознании. Ты целыми днями лежишь на кровати, обдолбанный, находя силы на то, чтобы доползти до сортира - поссать и покурить. - Ты хоть знаешь, как ты сейчас выглядишь? - она перестала плакать. - Что, тут по-твоему лучше? Это тебе было нужно?! Тут нет зеркал. У них решетки на окнах. Похоже на охраняемую теплицу, с блуждающими по ней овощами. Тут очень холодно. Некоторые из здешних тебя домогаются, кровати стоят по двое, слишком тесно, близко. Тебе сейчас это нужно. Это забвение – твой личный отпуск от жизни. Ты жаждешь, чтобы бабка свалила, потому что кажется, ты начинаешь приходить в себя.