На снежных розах лунный свет

Удар, ещё удар. Здесь довольно много народу для выходного дня, но на них можно не обращать внимание, просто не смотреть. Что касается того, что они твои коллеги, то просто сделай вид, что ты слишком занят собой и не заметил их, тогда всё вообще будет отлично. Удар, ещё удар. Из своего единственного за последние месяцы трезвого выходного дня Данн решил сделать настоящую изнурительную тренировку, чтобы привести себя в форму к понедельнику, хотя перспектива быть застуканным после сильного похмелья была не самой лучшей идеей. Удар. Данн перенёс тяжесть с больной ноги на здоровую и поморщился, потирая отросшую бороду и делая вид, словно у него жутко зачесался подбородок. Можно было сказать определенно, что сержант внешне изменился не в лучшую сторону за последний не самый удачный месяц. Мужчина быстро окинул взглядом зал, когда в очередной раз при попадании рукой по груше он неудачно поддался вперёд и почувствовал слабый, но неприятный хруст в колене. Сегодня его давние коллеги реагировали на него, словно на возвращение блудного сына: растерянно поглядывали, перешептывались за спиной, качали головами, скорбно поджимали губы и беспомощно разводили руками. Все эти живые картины означали только одно: «Какого черта он здесь делает?» Данн вытер пот со лба старым полотенцем, что лежало в его спортивной сумке ещё с прошлой тренировки. Как бы ему ни хотелось отвечать на вопросы коллег о своём самочувствии, он старался изо всех сил. Улыбнулся, мягко пожал всем руки, сказал несколько слов, — просто для поддержания беседы — чтобы не показаться снобом, и выслушал, что скажут другие. Прошло уже много лет, а у его коллег по-прежнему при встрече с ним появлялось такое выражение, словно им было неясно, с кем им приходится иметь дело. Кто перед ними, и чем оно питается, и как с ним говорить, и как привести его в доброе расположение духа, и как привлечь его внимание. Отчасти каждый из них в глубине души боялся, а некоторые и откровенно не любили Данна, хотя безграничное уважение окружило его по возвращении в строй. Один из патрульных, рыжеволосый парнишка с родимым пятном на лбу, живо поинтересовался, как чувствует себя сержант и не болит ли у него нога, на что Данн снова сдержанно улыбнулся, вяло поблагодарив коллегу, хотя не был до конца уверен, где они могли встречаться. Во всяком случае, в этот спортивный зал приходили все полицейские округа. Когда небольшая толпа, будто зная, что больше подробностей из Данна они не вытянут, расступилась, мужчина вновь вернулся к груше и посильнее перебинтовал руку, прежде чем снова нанести удар. Он снова почувствовал на себе взгляды и усмехнулся, когда расслышал своё имя в разговоре двух полицейских у штанг. Вот уже целый месяц как в участке все только и делали, что шептались между собой и обсуждали его, из-за чего нарушилась их привычная жизнь. Но самому сержанту было на это плевать. Сегодня был первый день его возвращения на работу, на которой он почувствовал себя немного оживленным. Голова перестала гудеть от нескончаемого алкоголя, а сам Данн впервые не принял гору анальгетиков. Да и вообще всё вернулось в привычный ритм. Он усмехнулся сам себе. Всё шло как обычно, не считая небольшого нюанса: со дня на день его и Дейзи должны были развести. Снова усмехнувшись, — скорее, от досады — он, сильнее затянув на руке бинт, ударил грушу что есть мочи. Кто-то обернулся на глухой стук, но тут же отвернулся. В отличие от первых лет службы, теперь, благодаря его репутации, было гораздо труднее, чтобы на тебя перестали обращать внимание, особенно когда ты только что вышел из долгой реабилитации и запоя. Снова удар за ударом, капли пота гроздьями покатились с лица, а потная грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Он не остановился, даже когда почувствовал нарастающую боль в колене, когда ему, набравшему пару кило, стало трудно дышать. Ударив посильнее, сержант только недовольно буркнул сам себе сквозь безобразную бороду, выплескивая слюну от злобы на самого себя: — Жирный ублюдок. Неповоротливый жирный ублюдок. Удар здоровой ногой по груше, и Данн едва ли удержался на ногах. За спиной раздался скрип двери, а затем знакомый мужской голос: — Эй, верзила! Данн повернулся. Перед ним стоял худощавый, с растрёпанными от ветра волосами мужчина, младше его. Данн впервые за долгое время искренне улыбнулся, глядя, как его давний друг и коллега, заприметив грузную накаченную потную спину, тут же сумел распознать его. Худосочный детектив раскинул руки в стороны, ожидая, когда Данн спустится к нему. Оттянув доисторическую серую, пропитанную потом футболку, сержант спустился к другу и заключил его в крепкие мужские объятия. Его коллега, Мик, был единственным, с кем у него по долгу службы сложились действительно дружеские отношения. Мик тут же окинул взглядом Данна и широко улыбнулся, демонстрируя свои прибавившиеся морщины на лице. Теперь, как показалось Данну, Мик стал ещё больше походить на мопса. Мик, снова оглядев Данна с ног до головы и немного задержавшись взглядом на его бороде, весело хмыкнул: — Ну ты, чертяга, и оброс. Ты выглядишь как бомжара, ещё и воняешь так же! Данн слабо усмехнулся и, указав пальцем на морщины у Мика, тут же добавил не менее издевательски в сторону своего напарника. С последней их встречи, в больнице, он так и не успел высказать ему что-нибудь, что всегда означало ответный удар на любые издевательства в их дружбе. — Ты себя давно в зеркало видел? Или после новых двух-трёх морщин в зеркало перестал смотреться? Ударив по руке друга, детектив слегка обижено пробубнил себе под нос что-то не совсем внятное, отчего Данн хрипло рассмеялся и уголки его глаз окутались морщинками. Мик, поправив непослушные волосы, тут же снова бросил в ответ на смех со стороны друга: — Пошел ты, Лэнс. Мужчины замолчали, стоя друг напротив друга. Мик покачал головой и, наконец кинув неоднозначный взгляд в сторону больной ноги сержанта Лэнса Данна, с осторожностью произнес, будто бы эта тема была чем-то запретным в кругах его друга и напарника: — Значит, снова в строю? — пытаясь придать голосу беспечность, спросил Мик. Стараясь избегать темы своего восстановления, а хуже того, обсуждения нескончаемой боли в ноге, Данн попытался сказать как можно бодрее, хотя до конца не был уверен в своих силах: — Как видишь. Мик с пониманием кивнул, не нарушая неловкую паузу, пока всё это время Данн старался переместить тяжесть тела с больной ноги на здоровую, но каждый раз, видя взгляд Мика, снова опирался на больную ногу, игнорируя невыносимую боль и делая вид, что с ним всё в порядке. Лэнс снова почесал бороду. За последний месяц он почти забыл, как по-обычному она всегда ему жутко мешала. Мик, решив разрядить обстановку, провёл рукой по кое-как выбритому подбородку и снова весело заговорил: — Ты только побрейся. А то как черт, ей Богу. Да и вообще. — Мик хлопнул рукой в пресс мужчины. — Ты разжирел, жирный ты старый хрен. Лэнс снова вытянул улыбку, почти сдерживая усмешку. И хотя Мик был младше его всего на каких-то четыре года в свои тридцать четыре, он часто любил напоминать Данну, что вот-вот они должны поседеть, облысеть и стать никому не нужными стариками с отвисшими членами, хотя до старости им обоим ещё было достаточно далеко. Лэнс покачал головой, отступая на один шаг от Мика после удара. Оперившись на колону, Данн наконец облегченно вздохнул, приподняв больную ногу. На его лице выступила испарина, и Данн тихо, но заметно для друга ругнулся. Один из легавых, стоявший возле скамьи, неоднозначно и, скорее, сочувственно взглянул в сторону сержанта, и, заметив это, Данн ещё больше разозлился. Мик, заметив пристальный взгляд копа тут же убийственно посмотрел в его сторону, заставляя того отвернуться. Решив отложить тренировку, детектив взглянул на старые пошарканные часы на стене, а затем перевел взгляд на Данна. — Зараза, — сдавленно ответил Данн и тут же сплюнул на пол, втянув запах пота, что витал в воздухе. — Ты как, идти можешь? — осторожно спросил Мик. Он знал: Данн никогда не примет ни от кого помощи, даже если однажды потеряет свою ногу. И уж тем более ненавидел, когда его жалеют. Это Мик уяснил ещё в тот день, когда, придя к Лэнсу в палату после операции, он попытался помочь ему встать, но мужчина в резкой форме попросил оставить его в покое. Мик прошёл с Лэнсом через многое и одно он понял точно: Данн никогда ни от кого не ждет подачек и поблажек. Это касалось и их работы. Немного постояв и ожидая, когда боль в колене стихнет, Данн резко оторвался от столба и, прихрамывая, пошёл в сторону боксёрской груши. Мик поплёлся за ним следом, хотя старался держаться поодаль. — Тут у нас новенькие появились, — объявил Мик, когда Лэнс снова вернулся к боксёрской груше. Удар. — Заметил, — буркнул Данн, раздражаясь от боли. Он отлично слышал, что ему сказали, но мыслями был где-то далеко. Он в который раз усомнился, что ему не стоило выходить на службу так рано. Теперь все, кто видел его скрючившуюся от боли физиономию, обязательно разнесут это по всей округе, и его слава покроется тенью сочувствия и сожалений. — Шоу, Пэт, Грин; нормальные такие ребята, — продолжал говорить Мик будучи уверенным, что его слушают. — Шоу вообще в Афганистане был. Вернулся без единой царапины. Он уже успел себя показать. Слышал о случае на заправке? Данн снова ударил по груше, воображая, будто старая и рваная груша — это он. Набравший пару кило, сержант в запое с больной ногой. Снова удар от злобы на самого себя. Он чувствует себя уязвимым каждый раз, когда кто-то смеет смотреть в его сторону. Слыша обрывки разговора об Афганистане, Данн усмехается. Как бы он хотел вновь оказаться там, где ему и место. Может, тогда, сидя в участке, он не распутывал то дело, где получил это ранение. Может быть, было бы лучше, если бы его самого вообще разорвало бы на мине? Тогда ему бы не пришлось получать в свою сторону скорбные взгляды от всех, кто ранее считал его настоящей боевой машиной, профессионалом в своей работе. — Слушаешь меня? — вяло, словно потеряв нить разговора, брякнул детектив. Данн поморгал и перевел дух, прежде чем снова ударить по груше. — Не слышал о заправке, — буркнул Лэнс. — Какая заправка? Это было предложений десять назад. Я тебе втираю, что у нас в участке новенькая появилась. — Новенькая, — констатировал, как факт, без особого интереса Данн. Только когда до него дошло, что сейчас речь идёт о женщине, он кинул короткий быстрый взгляд в сторону детектива. Тот с довольным видом тянул улыбку чеширского кота, дергая бровями и сложив руки на груди. Поймав взгляд сержанта, Мик довольно хмыкнул, кивнув головой. — Угу. Перевелась к нам из отдела хищений. Я не видел, но говорят, ничего так. Надеюсь, у неё нет усов, как у Оливии, а то меня удар хватит. — При упоминании своей начальницы с центнер весом и жирной угреватой кожей Мик изобразил наигранное отвращение. Поймав комичное выражение лица друга, Данн слабо улыбнулся уголками губ. — Ну, усы это исправимо, — с насмешкой кинул Данн, снова нанося удар. Мик ухнул. — Угу, скажи это Оливии. Лэнс едва ли сдержал усмешку, снова вернувшись к тренировке, а бродивший вокруг него Мик продолжал вести беседу. — Она будет с нами в кабинете, за свободным столом. Ух, — оживился Мик. — Ещё не видел, но уже решил в постель затащить? — кидая взгляд на Мика, с насмешкой спросил Данн. Мик тут же пожал плечами и, словно оправдываясь, скривился, а затем усмехнулся с кривой улыбкой: — А что? Я не женат, имею право. Кстати, как у вас с Дейзи? Помирились? При упоминании жены у Данна больно кольнуло в сердце, и, казалось, скрутило низ живота. Смотря в одну точку на боксёрской груше, Данн замер на секунду, а затем недовольно произнёс с очевидным холодом в голосе: — Разводимся. Услышав новость, Мик тут же замялся. — О, чувак. Черт. Это хреново. Лэнс горько хмыкнул, делая три удара подряд. Перед его глазами встало лицо его жены Дейзи. Снова свело все кишки в узел от одной только мысли о ней. Воспоминания грозились захлестнуть его с головой, утягивая в пучину отчаяния и злости, которую вновь придется залить алкоголем. Шестнадцать лет брака, после которых Дейзи поняла, что не может делить Лэнса с его работой, не может жить в постоянном волнении за его жизнь, хотя вытерпела его службу. Она вдруг решила, что он перестал уделять ей внимание, и сделала ошибочный вывод о его изменах, стоило увидеть, как к нему в палату, первой узнав неприятную новость, примчалась его знакомая, работающая суд. мед. экспертом. В тот день Дейзи, не устроив скандала, холодно объявила, что между ними всё кончено. Долгие шестнадцать лет брака рухнули в одночасье. Данн винил себя, он никогда не оставлял за собой право выходить сухим из воды. Он прекрасно знал, что всегда притягивал женщин к себе то ли по причине своей приятной внешности, то ли по причине волевого характера, но он никогда не позволял изменить своей красавице-жене. Он часто не приходил домой, пропадая на дежурстве, а возвращаясь, отмалчивался или вовсе уходил на рыбалку, стараясь не приносить в дом работу. Он не обсуждал с женой все происшествия, а когда она задавала вопросы, всегда прекращал эти темы. Он не всегда был внимательным, хотя любил свою Дейзи, безумно красивую, сильную, как и он сам. Дерзкую и страстную. Она ушла от него, не проронив ни слезинки, оставив его в палате после операции, а по возвращении домой выставила чемодан с гражданской одеждой. Шестнадцать лет брака, и после них всё, что у него осталось, — это старый потрёпанный чемодан, пара коробок и воспоминания. В тот день, хромая и держа под мышкой костыль, он взглянул в окно, увидев, как его провожает взглядом единственное светлое, что осталось в его жизни. Его любимая дочь. Данн снова не услышал, что говорит ему Мик, но, когда громкий голос вдруг донёсся до его ушей, а горячая ладонь друга накрыла его, сержант остановился. Он взглянул на свои руки, которые сейчас запылали огнём. Повязки слезли с костяшек, и теперь они были разбиты в кровь. Лэнс поднял глаза на Мика и, поймав его обеспокоенный взгляд, тут же слабо усмехнулся. Мик недолго думая попытался сказать как можно тише и спокойнее, понимая, что задел друга за живое. — Пошли в бар, а? Там все расскажешь. Понимая, что это просто необходимо, Данн согласился снова разбавить свой день крепким напитком.