Раскрашенные апрельские деньки

Последний день неожиданного и приятного апреля вступил в свои законные права, отражаясь одинаковой радостью в глазах таких разных людей, встречавших его. Даря искристый сноп солнечных зайчиков детям, тянущим маленькие ладошки к чистому небу, он заставлял школьников и студентов покидать уютные кровати, складывать футоны и, негодующе что-то ворча, готовиться к учебе. Взрослые же не выражали недовольства по одной простой причине: они привыкли к своей рутинной жизни, которой было тесно в рамках правил и распорядка дня, а менять в ней что-либо ленились или боялись. Подъем точно по звонку будильника — ни секундой позже. Сделать один протяжный зевок, рукой нащупать очки на прикроватной тумбочке и глубоко вдохнуть — никакого отклонения от нормы даже в повседневных мелочах. У него они расписаны посекундно. «Сегодня тридцатое апреля, — сообщил самому себе Мидорима, аккуратно сдавливая с боков тюбик с зубной пастой. В нос ударил ее слабый специфический запах. — Последний день месяца». Терзая щеткой зубы, он внезапно задумался о том, будет ли он и впредь раскрашивать календарные дни. С одной стороны, за месяц он успел сделать это занятие своей неизменной привычкой, приятной до дрожи в пальцах, сжимающих маркер. А с другой, подобное увлечение казалось Мидориме глупым, бесполезным, детским — Ками-сама, да такого даже дети делать не станут!.. «Мне уже почти шестнадцать. Стоит ли тратить время на подобную чепуху?» — обратился Шинтаро к своему зеркальному близнецу, на мгновение задержал взгляд на шее и немедленно осатанел — уже вслух: — Та-ка-о… На бледной коже яркими алыми маками четко (даже слишком) выделялись два засоса, полученные от разнесчастного смертника Такао не далее как вчера. Ох, не обмануло Мидориму его предчувствие, говорящее не ждать Казунари после тренировки… Дождавшись ухода капитана и получив раздевалку в свое полное распоряжение, Такао, видимо, посчитал, что ему позволено все и даже больше, потому что тут же полез к Мидориме с заманчивыми непристойными предложениями. Мотивировал он это тем, что они теперь встречаются, а Шин-чан стал обращать на него еще меньше внимания, нежели до этого. Мидорима сопротивлялся, честное слово! Но в случае с таким проблемным парнем, коим являлся Казунари, все попытки были изначально безнадежны, несмотря на разницу в росте и весе. Да и будучи прижатым к собственному шкафчику разгоряченным после тренировки телом, протестовать не очень и хотелось. Но до самого главного и интересного они так и не дошли — этот чертов Мияджи, с которым у Шинтаро была взаимная неприязнь, вздумал вернуться за забытой тетрадью. Казунари и Шинтаро проявили чудеса скорости не хуже солдатской, в спешке натягивая одежду, едва всегда бдительный Мидорима услышал приближающиеся шаги. Киёши, забрав из шкафчика тетрадь, сострил что-то насчет «расхристанного» внешнего вида Мидоримы и, попрощавшись во второй раз, удалился, пребывая в неведении относительно разрушенной атмосферы. Домой парни шли не просто в гробовом, а в _гробовом_ молчании, по желанию Шинтаро на расстоянии метра друг от друга, и лишь у дома последнего Казунари, предварительно убедившись, что их никто не видит, смог поцеловать Шинтаро и с заговорщической улыбкой прошептать ему на ушко: «В следующий раз нам никто не обломает удовольствие!» Мидорима вспыхнул и приказным тоном велел Такао проваливать, не желая, чтобы тот прошелся каким-нибудь ехидным комментарием по его самолюбию. — Я его убью, — решил Мидорима, обследуя холодильник на предмет продуктов, подходящих для завтрака. От окна донесся глухой стук: чрезвычайно смелая синица пыталась клювиком пробить гладкое стекло, чем вызвала улыбку Мидоримы. Ему нравились птицы: синицы, голуби, сойки, грачи, вороны, коршуны, ястребы… Нет-нет, только не ястребы! Ненавязчивую утреннюю тишь разорвала мелодия мобильника. Мидорима посмотрел на номер звонящего и неохотно ответил: — Слушаю. — Доброе утро, Шин-чан, что снилось? — с ходу поинтересовался Такао, в то же время стараясь подпевать популярной песне, что была слышна на заднем плане. — Ничего. Если ты звонишь без уважительной причины, я кладу трубку. — Нет, подожди! Первый урок отменили, потому что Исахара-сенсей попала в больницу, и ее некому заменить. — Ты-то откуда знаешь? — Советую тебе интересоваться не только предсказаниями и иногда заходить на школьный сайт. В общем, я сейчас приду к тебе, чтобы потом вместе идти на занятия. — Зачем? — Да хватит уже искать первопричину всем моим поступкам! — рассмеялся Такао. — Просто скажи ласковым голосом, что уже ждешь меня и скуча… — Через полчаса я тебя не пущу, — в своем стиле смягчился Шинтаро и, дождавшись победного возгласа одноклассника, отключился. В обществе Казунари он чувствовал себя не так, как с остальными ровесниками: ему было интересно. Потому что никогда нельзя было быть уверенным в том, что Казунари выкинет в следующую секунду. Потому что до сих пор осталось невыясненным, что же тот в нем нашел. Оставив телевизор включенным, Шинтаро направился обратно в свою комнату, оделся, поскольку не хотел лишний раз соблазнять ожидаемого гостя тем, что на нем надеты лишь пижамные штаны. А то мало ли, вдруг Такао решит устроить «следующий раз» сегодня утром — они не то что опоздают в школу, они, скорее всего, просто ее прогуляют. Припомнив, что за девять лет учебы он не прогулял ни единого урока, Мидорима позволил себе чуть-чуть возгордиться. Сняв с плечиков школьную форму, он надел ее, достал с полки пилочку для ногтей и вернулся на кухню. Проходясь шершавой поверхностью вдоль и без того идеально подточенных ногтей, Мидорима внимательно вслушивался в утренний гороскоп, говоривший, что сегодняшний день для Раков, находящихся в общем списке на четвертом месте, благоприятен на восемьдесят процентов — и то при учете того, что рядом неотлучно будет находиться близкий человек. «Ну, знаете! Как бы вы ни любили кого-то, вы вряд ли предпочтете, чтобы он следовал за вами по пятам. Что, в туалет тоже вместе?» — фыркнул про себя Мидорима, краем уха улавливая фразу: «Но вы должны знать, что удача целиком и полностью зависит от… — Шинтаро выжидающе уставился на экран, — Вашего собственного желания достичь определенных успехов. — Судорожно выдохнув, он подумал, что уж об этом беспокоиться смысла нет. Остальные размышления пришлось прервать, чтобы узнать, какой брать с собой талисман удачи. —…слон в черном шарфе! — жизнерадостно возвестила молодая женщина и поспешила перейти ко Львам. Шинтаро с удрученным выражением лица доедал суп мисо. «Шин-чан, давай, если скажут, что в определенный день удачу тебе принесет слон, ты притащишь живого, из зоопарка?» Мидориме все чаще начинало казаться, что экстрасенсорные способности одной сероглазой язвы с шилом в известном месте куда выше его собственных. Он успел помыть посуду и отыскать среди горы разнообразнейших талисманов нужный, когда в прихожей наконец раздался звонок. Отогнав от себя смущающие мысли о том, что он очень ждал визита Такао, Мидорима отпер дверь и сразу оказался в крепких объятиях, больше напоминающих рестлерский захват. — Привет, Шин-чан! Как ты тут без меня? — Не волнуйся, отлично. — Я рад. Ну, какие планы на сегодня? — Сначала в школу. Потом на тренировку и домой, — будничным тоном оттарабанил Мидорима, вместе с гостем проходя в свою комнату. — Ужас! Никаких развлечений, все строго и по линеечке! — закатил глаза Казунари. — Как насчет кино? Какой-нибудь боевик? — Не интересует. — Мелодрама? — Издеваешься? — За кого ты меня принимаешь? Ну, если только немножко, чтобы кое-кто не расслаблялся. Тогда озвучь мне свои варианты, не ограничиваясь маршрутом дом—школа—дом. Не заученные фразы, давай же! — Казунари артистично взмахнул руками, лишь чудом не заехав по лицу Мидориме. — Подойдет что угодно — кроме кино. — Ну, подумаем об этом на уроках. И не сверли меня этим своим взглядом, говорящим, что на уроках надо вникать в материал, чтобы потом не заваливать тесты и зачеты! Мне это и без тебя каждый первый учитель твердит. Вы все так неоригинальны… — Такао разочарованно вздохнул. — Сколько еще времени до выхода? — Почти час. — Может, проведем его с пользой? — Губами Такао овладела плутовская улыбка. Шинтаро нервно сглотнул и сделал шаг назад. Когда его парень так улыбался, можно было тушить свет и разбегаться. — Конечно! — На лице Такао мелькнуло неверие и удивление. — Сделай мне массаж. — С утра пораньше, ты серьезно? — Разумеется. — Ла-адно~ Но запомни: ты сам попросил, — очаровательно оскалившись, предупредил юноша. — Ложись. Шинтаро послушно расположился на кровати вниз животом и, уложив согнутые в локтях руки на подушку, опустил на них подбородок. — С кремом? — окликнул его Такао, закатывая рукава, получил утвердительный ответ и осведомился: — А где он у тебя? — В ванной, на полке у зеркала. Не прошло и десяти секунд, как упорхнувший за кремом Такао вернулся и удобно устроился на бедрах Мидоримы, отводя ткань его рубашки наверх. — Если будет больно, Шин-чан может кричать. Я остановлюсь, — пообещал Казунари, но отчего-то доверие к нему медлило себя проявлять. — Расслабься и получай удовольствие, — с этими словами Такао отвинтил крышечку тюбика и выдавил немного вязкой белой субстанции себе на ладонь, отметив, что в комнате теперь витает необычайно стойкий запах лесных ягод. Шинтаро вздрогнул, когда его лопаток коснулись прохладными пальцами и провели вдоль позвоночника хлюпающую дорожку, попутно втирая крем в кожу умелыми массирующими движениями. Он было шевельнулся, чтобы, сдвинувшись на несколько сантиметров, расположиться поудобнее, но его бедра были крепко зажаты в тисках чужих, и ничего путного не вышло. — Ты будешь лежать, пока я не разрешу тебе двигаться, — пропел ему на ухо Казунари. — С чего ты решил, что я буду тебя слушать? — А вот с чего, — Казунари отвлекся от растирания крема и… начал щекотать неприступного Шинтаро подмышками. У последнего создалось впечатление, что пальцы Такао способны на что угодно. Извиваясь в сложнейших и невиданных доселе позах, Мидорима проявлял чудеса выдержки, не смеясь. Чтобы избежать этого, он кусал щеки изнутри, зажимал меж зубов кончик языка, закусывал губы, изредка слетающими с них хриплыми потоками дыхания провоцируя Такао забыть о массаже и перейти к активным действиям. Но в конце концов не вытерпел: с губ сорвался сдавленный смех. — Нет, Такао, прекрати! Аха!.. Что ты делаешь? Ха-ха!.. — волна звонкого голоса ударила в потолок, заполняя собою все помещение, набором звуков забилась в уши Такао и отголоском осела на сердце. Смеющийся Мидорима явно запал к нему в душу. Прекратив сладостную для него пытку, он задумчиво выдал: — Это первый раз, когда я слышу твой смех, верно? — И последний, — сквозь сжатые зубы. — Я так не думаю~, — ладони Такао вновь заняли место на наконец расслабленной спине и осторожно надавили точно на центр. Основаниями кистей размяв мышцы, он перешел к плечам. Сначала огладил их круговыми движениями по часовой стрелке, потом — против, после чего приступил к разминке. Мидорима, которому массаж казался волшебной вещью, уже по прошествии получаса разомлел и был готов дать Казунари все, что тот пожелает, лишь бы он не останавливался. Сильные грубоватые ладони оглаживали спину, кончики пальцев надавливали на какие-то точки, от чего все происходящее в глазах Мидоримы представлялось феерией, которую дополнил едва различимый шепот: — Шин-чан, — Такао, пользуясь отрешенностью одноклассника, ласкал затвердевшие соски. — Мне нравится Шин-чан. — Его шуршащий голос бархатными нотками мягко давил на барабанные перепонки и растворялся сладким ядовитым осадком на дне сознания. Шинтаро впервые дал себе разрешение поддаться новым, еще неизведанным, чувствам и плыть по течению и в данный момент ощущал себя… удовлетворенным? Счастливым? Завершенным? Как будто нашел последний паззл большой мозаики с изображением бескрайнего голубого неба. Такао ухмыльнулся так широко, как только мог, и продолжил делать массаж. Не сильно, но настойчиво надавил ладонями на широкую спину, заставляя Шинтаро прогнуться под их тяжестью и впечататься грудью в кровать. Легонько пощипывая, мня и растирая теплую кожу, он будто случайно поерзал бедрами и потерся пахом о бедро Шинтаро. Тот что-то невнятно промычал — непонятно даже: от недовольства или от приятных ощущений. Понимание того, что Такао уже возбужден не по-детски, привело Мидориму в более-менее вменяемое состояние, в котором он мог контролировать себя. — Что ты себе позволяешь? — Ничего такого, за что Шин-чан мог бы меня возненавидеть, — обезоруживающая, немного детская уверенность. Но ведь так и было. — Ты как предпочитаешь быть: сверху или снизу? — интимный шепот. — Подальше от тебя, — съязвил Мидорима, за что поплатился: проведя ищущими губами вдоль плотной шеи, Такао с агрессивным наслаждением вцепился зубами в мочку пылающего уха и, не отвлекаясь от своего основного занятия ни на секунду, начал зализывать место укуса. — Шин-чан, у тебя мягкие мочки. Слышал, что люди с ними считаются извращенцами? — Не смешно, Такао, они у всех мягкие. — Значит, все извращенцы! — иррациональная радость. — О да, ты не один такой. Полегче, ты!.. — возмутился Мидорима, когда его ребра ощутили на себе воздействие умелых, чувствующих чужое тело пальцев Такао. Под его руки хотелось подставляться, не задумываясь больше ни о чем, но такую блажь Мидорима не мог себе позволить. Такао удовлетворенно оглядел тело распластавшегося под ним парня и аккуратно провел короткими ногтями от его плеч до копчика, получая взамен почти благодарный вздох. Проникнув под жесткую ткань школьных брюк и нижнее белье, Казунари ненавязчиво облапал ягодицы Мидоримы и оставил на них вдавленные красные полумесяцы от ногтей, тем самым как бы помечая принадлежащего ему человека. Хотя этот человек вряд ли будет рад, узнав, что его считают чьей-то собственностью. — Угомони свои гормоны и делай нормальный массаж, иначе мне придется придумывать для тебя наказание. Казунари многозначительно усмехнулся, уловив двусмысленность этих слов, резко склонился к лицу Шинтаро и запустил язык в его приоткрытый рот, сжимая плечи с силой, грозившей оставить синяки на бледной коже. — Така!.. — Шин-чан, ты не должен так себя вести — хотя бы, когда мы наедине. Со мной можешь быть самим собой, — благосклонно произнес Казунари, сминая бока Шинтаро. — Я знаю, что в душе ты не холодный айсберг, к которому и на расстояние пяти метров подойти трудно. Ты чувствительный, — и он вновь укусил Мидориму за мочку уха, ловя взамен тяжелый протяжный вдох, — раскованный, — провел ребром ладони вдоль внутренней стороны бедра и был вознагражден подавшимся ему навстречу телом, — красивый, — с придыханием продолжил Такао, запутываясь пальцами в прядях, — и мой, — слово было сказано одними губами, но Мидорима его прекрасно разобрал. И почувствовал распространяющееся по всем клеткам приятное ощущение, до сих пор бывшее в новинку. Развернуться полностью ему не позволял Такао, поэтому пришлось ограничиться поворотом головы и послать в сверкающие ехидством серо-голубые глаза удачно проигнорированный их владельцем предупреждающий взгляд. — Я никому не принадлежу, — веско заметил он, схватил друга за отворот воротника гакурана, заставив его склонить голову, и в губы ему повторил: — Никому, Такао. И тут Мидорима превзошел все ожидания Такао: скинул его с себя и навалился сверху всем весом. Тот изумленно охнул и в ожидании уставился немигающим взглядом на Мидориму, который не произносил ни звука — лишь безжалостно сжимал запястья Казунари, надвигаясь на него подобно неумолимой лавине. В свежей траве глаз плескалось неосознанное еще до конца желание доминировать. «Тоже мне, альфа-самец», — хохотнул про себя Казунари и протянул ладонь к лицу Мидоримы, игриво потрепав его по щеке. — Значит, Шин-чан все-таки актив~? — Да помолчи ты хотя бы минуту! — беззлобно проворчал Мидорима и вовлек Такао в очередной поцелуй, чувствуя, как в спину вцепились хищные пальцы. Такао оставался хищной птицей с острыми когтями даже сейчас. Грозовые глаза светились торжеством и искренней радостью. Но Мидорима уже не обращал внимания на партнера, самозабвенно выцеловывая его шею и прищемляя зубами пахнущую цитрусовыми кожу. — Ш-Шин-чан, не так грубо… Ну что ты, как животное, в самом-то деле! Эй, ты тяжелый! — Ты сам сделал выбор, который определил твою судьбу, — Мидорима лихорадочно расстегивал рубашку Такао; маленькие пуговицы то и дело норовили выскользнуть из непослушных пальцев. Внезапно Мидорима отстранился от Казунари и расположился на самом краю кровати. — Шин-чан? — припухлые алые губы Такао приняли округлую форму; он прислонился ладонями к напряженной спине Шинтаро в попытке вернуть ему потерянное чувство покоя. — Извини, Такао. Я повел себя неправильно, — слова волной звука разбились о противоположную стену. — О чем ты? Я сам хотел... — Не это. То, чем мы собирались заняться, — уже неправильно. Этот упрек показался Такао смешным, о чем он не замедлил сообщить. — Ты вообще не умеешь быть серьезным. И нам пора в школу, знаешь ли, — эти слова и подвели итог их, без сомнения, приятному времяпрепровождению. Казунари недовольно проворковал что-то о «жестоком Шин-чане», но протестовать, что удивительно, не стал. <…> В школу они пошли пешком: Такао изрядно подустал возить Мидориму и его неподъемные талисманы и воспользовался тем, что гороскоп не позволял Скорпионам в этот день ездить на чем-либо. Против такого веского аргумента у Мидоримы возражений не нашлось. Чтобы скрасить время в пути, Такао безостановочно трещал о своей младшей сестре: о том, как он умилялся, когда впервые взял на руки маленький комочек, а оттуда внезапно высунулась довольная мордашка; о том, как он купал Рурико и учил ее ходить; о том, как помогал делать первое в ее жизни домашнее задание и заплетал косички, которые почему-то имели свойство растрепаться уже через несколько минут. Шинтаро слушал внимательно, изредка улыбался — он понимал восторг Такао, у него самого была младшая сестра, живущая с родителями. Он часто ходил с Мегуми в музеи, на выставки, в театр — а потом в зоопарк, где любопытная девчушка перебегала от клетки к клетке, разговаривала с животными (жаль, беседа получалась односторонней) и делала какие-то заметки в своем любимом блокноте. — А потом мы с Рури насобирали много ракушек и подарили их маме! — Такао, я хочу познакомиться с твоей сестрой, — Шинтаро замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. — Надо же, неожиданно... Ну, заходи в любое время, я много рассказывал Рури о тебе, ты ей нравишься, — широко улыбнулся Казунари. — И Мегуми-чан приводи! — Что? — Ах, ты, видимо, не в курсе. Наши сестры учатся в одном классе. Я как только услышал об отличнице по фамилии Мидорима, сразу понял, что это не совпадение. Они, между прочим, неплохо ладят, Шин-чан. Как думаешь, может, это у них от нас? — Кто знает. Шинтаро шагнул вперед, собираясь продолжить путь, — и столкновение с кем-то выбило воздух из легких. — Ох, простите, пожалуйста, я такая неуклюжая! — произнес девичий голос, показавшийся смутно знакомым. — Ничего страшного, я и сам вино… Кодзаки? — Девушка, стоящая напротив, оказалась его бывшей одноклассницей. — Мидорима-кун, надо же, какая встреча! — Кодзаки откинула упавшую на лицо прядь волос. — Слышала, ты поступил в Шуутоку, поздравляю. — Спасибо. Извини, мы немного торопимся, так что… — Это твой друг? — обратила девушка внимание на Казунари, с интересом наблюдающего за ними. — Я Кодзаки, училась в одном классе с Мидоримой-куном, приятно познакомиться. — Такао, — представился тот и сверкнул белозубой улыбкой. — Сложно, наверное, было учиться вместе с ним, да? — Вовсе нет, Мидорима-кун очень умный, поэтому с ним всегда интересно. Послушай, — Кодзаки внезапно перешла на заговорщический шепот и за рукав потянула Такао в сторону, — раз ты его друг, то должен знать, есть ли у Мидоримы-куна девушка. Он стольким отказал в средней школе, и я боюсь, что он так и не исправился. — Есть, — не помедлив и секунды, ответил Такао. — И Шин-чан ее любит. — Как здорово, я рада за них! Мидорима-кун, в таком случае, пожалуйста, возьми это, — и, всучив опешившему Шинтаро две тонких полоски бумаги, Кодзаки скомканно попрощалась и исчезла за поворотом. Бумажки оказались билетами в кино на вечерний сеанс. Шинтаро удивился такому неожиданному подарку, но положил их в один из учебников и чуть ли не за шкирку поволок Такао дальше — они опаздывали на второй урок. <…> Во время обеденного перерыва Казунари без спроса схватил учебник Мидоримы по литературе и внимательно изучил вложенные между страницами билеты. Какая-то американская романтическая комедия. Наверное, одноклассница Мидоримы должна была пойти на нее с подругами или молодым человеком, но что-то не сложилось, и она отдала билеты первому попавшемуся знакомому. Наверное, она думала, что Мидорима пригласит свою девушку в кино. — Шин-чан, а давай сходим? — Казунари оперся на плечо друга. — Что зря билетам пропадать. — Ты, должно быть, шутишь. Такое только женщинам нравится. И у нас сегодня есть тренировка. — А мы успеваем по времени, — ухмыльнулся Такао. — Ну же, раз уж я сказал Кодзаки-сан, что ты встречаешься с девушкой и имел в виду себя, ты просто обязан выполнить мой маленький каприз~ — Ты… что?! — Шинтаро задохнулся от возмущения. — Ка-какая еще девушка, идиот? — Значит, ты и правда ни с кем не заводил отношения, надо же. — Говоришь так, будто сам знаток в этом деле. — Не то чтобы, — пожал плечами Такао. — Но последние два года учебы в средней школе у меня была подружка. Лицо Мидоримы выражало крайнюю степень изумления. Хотя… чего еще ожидать от полного сюрпризов Такао? — Так почему же сейчас ты со мной, а не с ней? — Мидорима попытался скрыть неизвестно откуда взявшееся волнение, принявшись протирать очки от несуществующей пыли. — Хана-чан переехала на Кюсю полгода назад из-за новой работы отца. Мы решили, что не сможем поддерживать отношения на расстоянии и расстались, — Казунари рассказывал ровно и спокойно, не выражая особых эмоций, как то: сожаления, грусти, скуки. Шинтаро понимал, насколько трудно будет это выполнить, но все равно дал себе обещание: никогда не отпускать Такао от себя. Этот дурак слишком въелся в его жизнь и мысли, чтобы мог безнаказанно после этого уйти. Заметив, что Шинтаро его уже не слушает, уткнувшись в тетрадь, Такао не стал его тормошить и вернулся на свое место. <…> По окончании тренировки Мияджи отпустил ехидный комментарий — «Что, наши голубки снова уединились?» — в адрес задерживающихся в душе Такао и Мидоримы. Кимура подавил смешок и сделал вид, что закашлялся. Ооцубо, хорошо знающий Мияджи и понимающий, что того не изменить, не обратил внимания на его слова. В конце концов, даже если Киёши прав, им-то какое дело до этой парочки? Парочке было плевать не то что на товарищей по команде, они бы сейчас не заметили и начала Апокалипсиса. Казунари вжимался грудью в спину Шинтаро и вслед за водой оглаживал ладонями его шею, торс, плечи, лопатки — смаргивал попавшие на ресницы капли и прогибался в спине, чтобы прильнуть ближе к Шинтаро, чтобы чувствовать его еще, еще лучше. Мидорима с закрытыми глазами наслаждался прикосновениями, чувствуя, как каждая клеточка тела отзывается на них, трепещет от затаенного восторга. Когда Казунари надоело просто стоять, он юркнул под рукой Мидоримы, когда тот откидывал назад волосы, и нежно коснулся губами его щеки. Этот простой и незамысловатой маневр напрочь снес крышу Шинтаро, и он, подхватив Казунари под бедра, прижал его к стене. — Вау, Шин-чан, ты поставил себе задачу удивлять меня сегодня как можно чаще? Такао дышал тяжело, то и дело проводил кончиком языка по губам; темные волосы липли к раскрасневшемуся от пара лицу. Ногами он обвил талию Мидоримы, скрестив лодыжки за его спиной, руками — шею. Бесстыдный, выжидающий взгляд скользил вдоль тела последнего, задерживаясь на мгновение на мягких губах, на сильных руках, распаляя желание. Мидорима же не спешил с активными действиями, лениво целуя Такао в висок, в кончик носа, обходил губы, спускался в яремную впадину, запутывал пальцы в мокрых прядях и изводил ожиданием. Но когда он наконец вовлек Казунари в глубокий, вдумчивый поцелуй, тот позабыл все свои невысказанные возмущения и ответил. Рот Шинтаро был жарким, желанным, таким, который хотелось как следует оттрахать — хотя бы языком. За что Казунари и взялся, перехватывая инициативу: протолкнул настойчивый язык внутрь, прошелся им по нёбу и рядам зубов, сплел с чужим языком и позволил им свободно вытворять все, что вздумается. Сердце билось все чаще; Такао приоткрыл глаза и удивился тому, как сильно расширились зрачки Мидоримы. Оторвавшись от его губ, Такао плечом утер ниточку слюны, стекающую по подбородку, сделал рваный вдох-выдох и поинтересовался: — Может, лучше продолжим после кино, а, Шин-чан? Шинтаро разжал руки, позволяя Такао встать на ноги, и придержал за плечо, когда тот поскользнулся. — Опять намерен переночевать у меня? — Почему бы и да. Или ты не вытерпишь и все-таки трахнешь меня прямо здесь? — ухмылка. — Заткнись, Такао, и выметайся из душевой как можно быстрее. Уже выключая в раздевалке свет, Мидорима спросил, почему Такао так рвется в кино на какой-то глупый фильм. — Ну так последний ряд же, Шин-чан! Должен же и у нас быть если не конфетно-цветочный, то хотя бы киношно-поцелуйный период. Мидориме его объяснение понравилось. <…> Фильм длился уже минут сорок, но Шинтаро так и не понимал, что же мешает главному герою поскорее признаться объекту своей любви. А вот Такао был поглощен происходящим на экране и увлеченно хрустел попкорном. Весь зал смеялся, и Казунари смеялся вместе с ним, словно забыв про спутника и «обязательные поцелуи на последнем ряду», о которых трещал всю дорогу. — Шин-чан, я не могу! — отвлекся Казунари спустя еще несколько минут. — Они такие забавные и милые! Заметив, что Мидорима сидит насупленный и теребит ремешок сумки, он мгновенно переключил все внимание на друга. — Ты обиделся? — Короткий чмок в щеку. — Прости, я не ожидал, что так затянет. Но я думаю, мы можем уйти. После этого… Казунари как можно тише переместился на колени Мидоримы и чуть оттянул зубами его нижнюю губу. Зализал место укуса, плавно перешел к поцелую, потерся кончиком носа о нос Шинтаро — и резко вернулся в свое кресло. — Что ты?.. — Наверное, стоило остаться в душе. От кинотеатра ходят автобусы до твоего дома? Шинтаро довольно хмыкнул. Сегодняшний день получался каким-то скачкообразным, с внезапными поворотами, но полным ярких впечатлений. Таким, каким и должен быть день, проведенный с Такао. В календаре он определенно будет закрашен всевозможными цветами. Но с этим придется подождать до утра.