Раскрашенные апрельские деньки

Каждое утро вставать ровно в шесть часов двадцать пять минут — это не режим дня. Такую роскошь, как расписанную по минутам жизнь, оставьте флегматикам-математикам и рабочим. Нет, это — особенность организма Такао Казунари. Он пытался с ней бороться, например, ложился спать уже за полночь и рассчитывал на то, что уставшее тело потребует свою дозу отдыха и проваляется в кровати хотя бы до семи утра. Безрезультатно. Шесть двадцать пять — и хоть ты плачь. После обозначенного времени заснуть уже не получалось. В итоге Такао смирился и даже начал в какой-то степени гордиться этим: ведь приучить себя вставать в шесть или семь часов — пустяки, а вот чтобы еще и двадцать пять минут… Это, как говорится, надо уметь. Но он совершенно позабыл про свою маленькую исключительность, когда перешел в старшую школу Шуутоку и познакомился с Очень Странным парнем. Нет, на первый взгляд Мидорима Шинтаро не отличался от большинства знакомых Такао. Ну, подумаешь, постоянно ходит с перебинтованными пальцами — мало ли чего у него с рукой. А вот если узнать его поближе… тут и свихнуться недолго. Мидорима каждый день жил по астрологическому прогнозу, услышанному утром. Он ему не подчинялся, а следовал, но делал это с поразительной и безукоризненной точностью. Предположим, говорилось, что «сегодня Ракам повезет в делах таких-то и таких-то, но только в том случае, если…» Кстати, вот это «если» и было наиболее страшным: человеку советовали на протяжении целого дня таскать за собой повсюду то небольшую фигурку медведя или лягушки, то огромную и неподъемную статуэтку бога Тэндзина, то фонарный столб (такого на памяти Такао еще не было, но мало ли). Если так говорилось, Мидорима все так и делал: носил с собой игрушки, статуэтки и прочий хлам. Или входил в здание исключительно с правой ноги. Или в кафетерии выпивал ровно пять седьмых чашки чая, потому что «пятерка» и «семерка» были его числами на этот день. Или просто надоедал всем окружающим философскими изречениями и своей тягой к предсказаниям, гороскопам и тому подобному. Но самым удивительным являлось то, что если Мидорима утверждал, что сегодняшний день — счастливый, то это становилось правдой: он первым успевал купить в школьной столовой лучшую еду, чудесным образом не промокал под проливным дождем и выигрывал в лотерее, больше похожей на развод. Были ли все прогнозы истинны, или же действовала вера самого Мидоримы во всю эту дребедень — неизвестно, но факт оставался фактом. Мидорима был более особенным, чем Такао. Это расстраивало последнего лишь самую малость, но и она не могла изменить симпатию, что возникла у Такао к однокласснику в первые же минуты знакомства и усилилась, когда оказалось, что Мидорима — тоже баскетболист. Более того, один из пяти гениальных игроков, составляющих легендарное Поколение Чудес — превосходнейшую команду средней школы Тейко, ныне разошедшуюся по разным школам. Лучший снайпер Поколения Чудес — Такао представлял человека с таким титулом отчужденным эгоистом с колоссальной манией величия. Кое в чем он не прогадал. Но, к счастью, предположение оказалось верно на тридцать-сорок процентов. Да, доля высокомерия и эгоизма в поведении Мидоримы присутствовала, и это невозможно было отрицать. Но он был не таким уж и нелюдимым; и он злился, устало вздыхал, даже иногда смущался и улыбался. Зато эксцентричности хоть отбавляй… К тому же баскетбол всегда был и остается игрой командной — что бы ни говорилось кое в чьем девизе об обратном, — и не общаться с другими членами команды нереально. * Ливень, хлынувший совершенно внезапно, застал врасплох немногочисленных учеников, покидающих школу. Одни были старостами своих классов или представителями школьного совета, другие остались после уроков в наказание за невыполненное домашнее задание, третьи же уходили поздно из-за клубных занятий. В число последних и входили Такао с Мидоримой, сейчас стоящие под крышей школы и тоскливо наблюдающие, как потоки воды галлонами обрушиваются на землю и тихо разбиваются о ее поверхность маленькими разноцветными искрами. Такая погода, когда за завесой дождя не разглядеть ничего дальше пары метров, навевала скуку. — У тебя точно нет зонта? — отчаянно осведомился Такао у друга уже в который раз за четверть часа. — Нет, — ответил тот, скрипнув зубами, — и не появится. А спросишь вновь — сделаю его из твоих костей. Невдалеке сверкнула молния, разрезав аспидно-черное небо особенно яркой вспышкой. Зловещие раскаты грома, пришедшие вслед за ней, делу не помогли, наоборот, усугубили положение. Обычно жизнерадостный Такао держался изо всех сил, чтобы не выть волком от безнадежности, и изредка еле слышно поскуливал, будто назло, пробуждая в Мидориме жажду убийства. Впрочем, тому тоже приходилось несладко: он еще с самого утра ходил, словно в воду опущенный. На участливые вопросы о причине его плохого настроения он сварливо бурчал: «Не мой день». Такао повезло больше других, ему Мидорима красочно поведал об утреннем прогнозе от «Оха Аса» для Раков, в котором угрожали всем, начиная сломанными конечностями и заканчивая разрушительным Апокалипсисом. (Учитывая все это, странно, что Мидорима вообще вышел из дома.) Что примечательно, о дожде не было ни слова, но именно он и задерживал теперь ребят. — Шин-чан, который час? — сонно поинтересовался Такао, высунувшись наружу и ловя языком дождевые капли. Мидорима бросил безразличный взгляд на часы. — Полвосьмого. — Замечательно! Нам в школе ночевать придется! Экзотика, чтоб ее, — Такао от души пнул какой-то предмет, подвернувшийся под ногу, а когда тот стремительно вылетел из-под крыши и через несколько метров остановился в луже, он осторожно перевел взгляд на друга. Судя по выражению его лица, Такао достаточно пожил в свое удовольствие, и Мидорима не прочь отправить его на тот свет. Зеленые глаза, скрытые за стеклами очков в стильной роговой оправе, метали молнии похлеще небесных. Предмет, отмокающий в неглубокой луже, был портфелем Мидоримы. — Хах, молодец, хороший удар. Иди за ним, — приказным тоном произнес он. — Но ведь дождь… — попробовал отвертеться Такао и следующие пять секунд недоуменно смотрел на сокомандника, которому вдруг приспичило облапать его. — Не сахарный, — вынес вердикт Мидорима, — не растаешь. — Могу заболеть! — Кажется, чувства вины Такао и не думал испытывать. — Иди, — показалось ему, что в голосе Мидоримы послышалась мольба, или нет, но он немедленно ринулся за сумкой. Под крышу вернулся промокшим пугалом, а ведь не пробыл под ливнем и полминуты. — Спасибо, ты очень любезен, — поморщился Мидорима, принимая из его рук нечто, похожее на половую тряпку. — Знаешь, Шин-чан, я тут подумал, — шмыгнул носом Такао, — твой дом ближе к школе, чем мой. — Не понимаю, к чему ты ведешь. — Если побежим, нас не замочит насмерть. Идем! — С трудом, но темноволосый за руку вытащил друга из-под навеса и потащил за собой. Прикрываясь портфелями, что, конечно же, нисколько не спасало, они миновали два квартала и остановились перед многоэтажным зданием. Мидорима в спешке достал ключи и отпер дверь. Не говоря ни слова, друзья поднялись на лифте на седьмой этаж и вошли в просторную, со вкусом обставленную квартиру. Однако Такао тут же понял, что за, казалось бы, уютной тишиной, царящей в ней, скрывается холодная пустота, в которой нет места неудержимому звонкому смеху и искренней радости. Нет настоящей жизни. Это лишь место, где можно существовать, но куда не хочется возвращаться. — Вот, — хозяин протянул ему белоснежное махровое полотенце и, сняв очки, принялся вторым сушить волосы. — Бесполезно, одежда-то все равно мокрая. — И? — Я могу воспользоваться твоей душевой? Помедлив секунду, Мидорима кивнул: — Да, конечно. Я подберу тебе что-нибудь из моей одежды. Закрыв за собой дверь ванной комнаты, Такао скользнул по ней беглым взглядом. Вот душевая кабинка с множеством кнопок непонятного назначения, вот идеально чистые ванна и раковина — парню представился Мидорима, натирающий их до блеска, и он прыснул от подобной картины, — вот зеркало в тонкой резной раме, а под ногами — мягкий коврик. «Все уютно и замечательно, благоустроенно, но ощущение пустоты не покидает меня с тех пор, как я переступил порог», — мысленно вздохнул Такао и, сложив вымокшую насквозь школьную форму на низенький столик в углу, встал под горячие струи воды, нежно обволакивающей окоченевшее тело. Мидорима в это время, оставив на себе из одежды только брюки, заваривал чай и нарезал хлеб для бутербродов. Как бы порой Такао ни доводил его до ручки, стоило быть гостеприимным. К тому же, неожиданно задумавшись на эту тему, он понял, что Такао, несмотря на свое положение «слуги», наиболее близок к статусу его лучшего друга, нежели все остальные. Никто — даже ребята из его предыдущей команды — не подходил на эту роль. Неважно, что Мидорима если и рассказывает Такао о себе, то лишь в результате бесчисленных просьб, редко и понемногу. Он ведь даже адрес свой не называл этому наглецу, так откуда?.. «Позже я обязательно устрою ему допрос», — твердо решил Мидорима, уложив ломтики ветчины и сыра поверх приготовленного для них хлеба и выставив на стол вазочку с печеньем. Спустя минуту он разливал по фарфоровым чашкам ароматно пахнущий зеленый чай. В этот же момент на кухне, будто придя на чудный запах, появился Такао с полотенцем, повязанным вокруг бедер. Влажные черные волосы поблескивали на свету, с них то и дело на пол срывались капельки воды. Вот одна упала на гладкую кожу груди, по мере своего продвижения вниз очерчивая каждый попадающийся на пути кубик пресса. А другая соскользнула за ней с губ Такао, едва тот заговорил, и, прокатившись по подбородку и шее, исчезла где-то в районе ключиц. — Мидорима, ты меня слышишь? Мидорима внезапно осознал, чем он только что занимался — разглядывал во все глаза почти обнаженного парня, — и, встрепенувшись, постарался придать отчего-то хриплому голосу большей твердости: — Слышу, разумеется. Угощайся, — он кивнул в сторону стола. — Я тоже в душ. — Стоять, — Такао схватил Мидориму за запястье и потянул его ладонь к своему лицу. На указательном пальце правой руки виднелась маленькая ранка. Должно быть, осталась после нарезки сыра. — Порезался. Ты что, ребенок? — беззлобно усмехнулся Такао и в ту же секунду, не дожидаясь ответа, обхватил его палец губами и принялся зализывать порез. На щеках Мидоримы проступил лихорадочный румянец, и сам он почувствовал, что кончики ушей тоже горят — благо, они немного прикрыты волосами. «Было бы неплохо, закрывай они все лицо», — простонал про себя Мидорима, но возражать и не думал. Опустив глаза, он перехватил самодовольный взгляд Такао, как-то уж совсем пошло облизнувшего губы. Тоже мне, демон-искуситель. (Но ведь искушает, и с этим не поспоришь!) Поняв, что его рука свободна, Мидорима опрометью кинулся в ванную, по пути избавляясь от бинтов. И нельзя сказать со стопроцентной уверенностью, кому повезло больше, что он не слышал безудержный хохот, раздавшийся под потолком кухни. Пряча под потоками ледяной воды пылающее лицо, Мидорима беззвучно повторял два слова: «Чертов Такао». Пострадавший палец казался опущенным в лаву — он горел огнем куда сильнее, чем щеки. «Чертов Такао…» Этот самый Такао преспокойно сидел на кухне, мелкими глотками пил обжигающий чай и, перехватывая то печенье, то бутерброд, смотрел почему-то на вытяжку над плитой. Он и не ожидал, что реакция товарища на его почти безобидные действия будет столь потрясающей. Зардевшийся как маков цвет Мидорима был неподражаем. А уж его импровизированный побег с места возможного продолжения «банкета» заслуживал продолжительных оваций. «И куда только подевался тот рассудительный молодой человек с этим его «я-великий-и-невозмутимый-а-ты-мой-слуга» выражением лица? Осталось только на свидание сходить», — поймав себя на том, что слишком широко улыбается мыслям подобного рода, Такао залпом выпил добрую половину чашки и направился к дивану в полутемной гостиной — обещанные вещи лежали на нем ровной стопкой. Надев джинсы и джемпер, что были больше необходимых на пару размеров, Такао подошел к наглухо зашторенным окнам и поочередно раздвинул все тяжелые гардины палевого оттенка в стороны. По окну с упрямой настойчивостью стучал дождь, не прекращающийся ни на секунду. Он словно звал кого-то очень дорогого, но напрасно, силился его отыскать, но лишь терялся сам. Лирическая мелодия множества одиноких капель, временами переходящая в устрашающий гул ветра и глухой ворчащий гром, разбивающий неприступные небеса своими ударами, как врата крепости тараном, что-то очень напоминала Такао. Однако, как он ни старался, вспомнить так и не удавалось. Прошло не меньше получаса, прежде чем щелкнул замок в двери ванной, и позади Такао послышались тяжелые размеренные шаги. — Чай, скорее всего, уже покрылся коркой льда. Ты так долго был в душе, — не оборачиваясь, с ноткой укоризны, произнес он. Ответом ему была могильная тишина, нарушившаяся лишь единожды, когда Мидорима опустился на диван и ногой придвинул к себе столик с печатной продукцией. — Ты теперь со мной не разговариваешь? — и это не помогло. Мидорима взял одну из газет, лежащих на журнальном столике, но почти сразу отложил ее — из-за грозы даже без штор в помещении было слишком темно для чтения, а вставать и идти к выключателю было откровенно лениво. — А-а-а, ну понятно! — воскликнул Такао, искоса глядя на друга. — Не люблю играть в молчанку, но ради тебя могу разочек… — Такао, прекрати паясничать, — грубо оборвал его Мидорима. — Вали домой. — Не вижу смысла, я снова вымокну до последней нитки. — Тогда просто исчезни или слейся со стеной и не отсвечивай, — раздражение, граничащее с усталостью. А еще Такао уловил в словах друга нехарактерную растерянность. Мысленно выругавшись, он сел рядом с Мидоримой. Тот хотел было отодвинуться как можно дальше, но передумал и не сдвинулся ни на дюйм. — Шин-чан. В ответ — невнятное мычание. Приняв его за позволение продолжить, Такао, прикладывая все усилия, дабы не пропустить в голос присущие ему от природы насмешливые оттенки, прямо спросил: — Тебе не понравилось, что я недавно сделал на кухне? Несколько секунд, разделившие вопрос и ответ, текли бесконечно. — Нет. — И в чем тогда дело? — Ты меня бесишь, — протянул Мидорима. — Настолько, что порой я хочу тебя задушить голыми руками. Но это желание приходит и уходит. А остающийся непонятный осадок слишком противен и не подвергается анализу. Такао понимающе хмыкнул и вольготно откинулся на спинку дивана. — Ага, бывает. Ты, знаешь ли, тоже не подарок. — Я хотя бы не ходячая язва, — фыркнул Мидорима. Чувствовалось, что он потихоньку оттаивает. — Уж извини, с этим ничего не поделать. По-моему, я даже с собственными игрушками общался на языке иронии, — за приоткрытыми губами мелькнул острый клычок. — Смиритесь, мой господин. — Вот только специально острить не надо, — посмотрел Мидорима на Такао с легкой тенью улыбки. — Нэ, а как тогда? С твоего разрешения? — Ты крайне безнадежен. — Я здорово играю в баскетбол! — возмутился Такао. — Я тоже! — прозвучало как вызов. — Я умею готовить! — Хм, как странно. И тут ребят понесло… Как малые дети они хвастались своими знаниями, умениями и навыками. Такао уже откровенно катался по дивану от смеха, рискуя умело и грациозно приземлиться на паркет — он явно не ожидал от сдержанного товарища чего-то такого, а тот улыбался с каждым разом на пару миллиметров шире. — …и пою я так, что… — Уши вянут вслед за цветами? — подсказал другу Мидорима. — Мне говорили, что у меня отличный голос. — Для битья посуды? — Шин-чан, ты ужасно злой, бессердечный просто! — Такао передернул плечами от невыносимой злобы, витающей вокруг. — По твоей вине, — ляпнул Мидорима и прикусил язык. Глаза цвета грозового неба уставились на него в немом изумлении. — Пауза, перемотка. Повтор. — Умри. «Бессердечный по моей вине? — сам прокрутил в голове еще раз прозвучавшие слова Такао. — И как прикажете это понимать?» За окном полыхнула молния, вспарывая собой темные тучи, заслонившие небо. Капли застучали по стеклу с удвоенной силой. Непринужденная атмосфера последних минут развеялась в воздухе подобно сигаретному дыму, уступив господство нити напряжения, готовой порваться в любую минуту. «Бессердечный… То есть без сердца», — вывел шикарное умозаключение Такао. Он вспомнил, как около двух месяцев тому назад заходил в гости к двоюродной сестре, что была младше его на год. Она еще заставила его смотреть с ней какое-то комедийное аниме о школе. Решающей стала фраза: «Главный герой играет в баскетбол!» То было наглой ложью, потому что Такао не удовлетворили пара тренировок и игр, показанных мельком. Но вот одна фраза главной героини — на удивление, не сопливо-слезливой глупышки, вокруг которой мальчишки табунами вьются — ему запомнилась и сейчас всплыла в сознании. «Ты украл мое сердце», — говорила та забавная девчушка любимому парню. Такао составил нехитрую цепочку: если Мидорима остался без сердца по его вине, получается, что он, Такао, его украл? Звучало глупо. И собственные мысли вдруг показались ему до противного слащавыми, более того — детскими, будто бы и не было тех пятнадцати лет, что он прожил на свете. Повторив про себя несколько раз: «Я украл сердце Шин-чана», темноволосый юноша резко вскочил с дивана, точно его укололи в мягкое место, и покинул гостиную. Пройдя по неосвещенному коридору, он свернул в первую попавшуюся комнату и запер за собой дверь. Негромкие крики Мидоримы уже не долетали до его ушей. Осмотревшись вокруг, он присвистнул: судя по всему, это была комната самого Мидоримы. Кровать, аккуратно застеленная бордовым покрывалом, письменный стол с ноутбуком и небольшой стопкой учебников, стоящий у окна, до отказа набитый книжный шкаф, занимающий всю противоположную стену, и еще несколько книг, лежащих на полу. Бесцеремонно забравшись с ногами на чужую постель, Такао только сейчас обратил внимание на еще одну деталь декора — большой — примерно метр на два — календарь над изголовьем кровати. Текущий месяц, апрель, был раскрашен в самые разные цвета — от светло-желтого до черного. Было несколько красных дней. Почему-то Такао сразу понял, что они означают наиболее приятные события. Ведь он прекрасно помнил и восьмое апреля, когда они с Мидоримой оказались невольными пленниками комнаты хранения спортинвентаря, и ему кровь ударила в голову, подтолкнув на безрассудный поступок; и двенадцатое, когда команда занималась в бассейне, а Такао безуспешно топил Мидориму; и восемнадцатое, когда на одной из перемен учитель химии попросил их перенести материалы, необходимые для следующего урока. Они все это время молчали, лишь пару раз перебросившись фразами вроде: «Не урони колбы!» и «Ты лучше за своими реактивами следи». Но тишина, окутавшая их, была не напряженной или неуютной, а какой-то… умиротворяющей? Двадцать третьего апреля они фотографировались всей командой, потакая внезапной прихоти тренера. Мидорима поотнекивался в силу своего характера и все-таки встал справа от Такао. За доли секунды до того, как щелкнул затвор, тот закинул руку на шею товарища и прижался к нему, устроив подбородок на чужом плече. В тот момент Мидорима проглотил все свои протесты и нахмурился в ответ на слова фотографа, просящего сказать «чи-и-из», но потом, перед самой тренировкой, на макушку Такао обрушился кулак возмездия. Дни, когда команда Шуутоку побеждала в матчах, были обведены зеленым. Оставшиеся — голубым, синим, желтым, оранжевым, коричневым, а шестое, день их встречи, — зачеркнут крест-накрест черным. Почему-то Такао это пришлось не по душе. Точно пощечина, после которой внутри яркими всполохами заклокотала колючая обида. Сегодняшнее число, двадцать седьмое, до сих пор было светло-серым — цвета самой бумаги. Такао, сказав себе, что поступает не очень-то правильно и благополучно забив на этот факт, подошел к столу и принялся выдвигать ящики в поисках фломастеров; во втором они обнаружились. Взяв черный и красный, юноша вернулся к календарю. Мысленно проведя окружность на квадратике даты, половину ее он обвел черным, вторую половину – красным. Что-то подсказывало ему, что и Мидорима сделал бы так же. И — надо же было случиться такому совпадению, — как только он с чувством выполненного долга надел колпачки на оба маркера, раздался стук в дверь. — Такао, я не знаю, чего ты желаешь добиться своим глупым поведением, но тебе придется открыть дверь. Это моя комната. Закинув маркеры обратно и тихонько задвинув ящик, Такао прогулочным шагом направился к двери, которую, кажется, уже собирались выбить ногой. — Ну-ну, будет тебе, Шин-чан~ Не устраивай погром. — Светлая дубовая дверь распахнулась, являя ребят взорам друг друга. — Что произошло? Ты странно себя ведешь. — Мидорима жестом отстранил гостя и, пройдя вглубь комнаты, сел на кровать. — Уж кто бы говорил! А я в полном порядке. — И почему я в это не верю?.. Какой черт тебя понес именно сюда? Нет, что более важно: откуда ты знаешь мой адрес?! — Помнишь, капитан дней десять назад попросил меня остаться в клубе? Мы тогда разбирали анкеты всех игроков. Мне твоя попалась! — похвастался Такао. — Я еще знаю день твоего рождения, группу крови, вкусовые предпочтения и хобби. — О последнем только полный дурень не догадается. — Я не о баскетболе, ты играешь на фортепиано. Кстати, что-то я не заметил его. В какой комнате оно находится? Я хочу послушать! Знаешь, я люблю Верди, Шопена, Мартуччи и, пожалуй, Гайдна, — секунду лицо Мидоримы выражало самое искреннее удивление. — Можешь сыграть что-нибудь из этого? — Никогда бы не подумал, что ты любитель классики. — Мать часто слушает, вот и я немного подсел. Хочу «Прелюдию в ми минор» Шопена! — решительным и безапелляционным тоном заявил Такао, повергая Мидориму в еще больший шок. Он наконец-то понял, что напоминал ему стук дождевых капель. — Знаешь ее? — Нет, но думаю, я не ошибусь, если скажу, что ноты есть. Играть не буду, — осадил обрадовавшегося было Такао Мидорима. — По крайней мере, не сейчас. Слишком поздно. Стрелки будильника, втиснутого на полке между «Фаустом» Гёте и книгой о созвездиях, неуклонно двигались к десяти часам вечера. Светло-малиновые занавески на окне на миг осветились таинственным мерцающим светом молнии, раскроившей в очередной раз тяжелый небосвод. Гроза будто и не думала завершаться, готовая бушевать на протяжении всей приближающейся ночи. — Хорошо, я согласен подождать до завтра. Это ведь будет воскресенье, а потому будешь играть мне весь день~ — Пф, еще чего! Ты окажешься за дверью при первой же возможности. — Посмотрев в глаза напротив, Мидорима невнятно пробубнил что-то вроде: «Посмотрим, что скажет завтра «Оха Аса». Из его уст это звучало как положительный ответ. — Та-а-ак, ну и где я буду спать? Мидориме нестерпимо хотелось ответить: «На коврике под дверью», но он сдержал свое «хочу» и сказал: — На диване в гостиной. Могу там же постелить футон — смотря, к чему ты привык. — У тебя столько комнат, неужели не найдется одной лишней, с кроватью? — Они все пустуют. — Что ж, как скажешь, я займу диван. О, и надо предкам позвонить! Спустя минут пять Мидорима выдал Такао подушку и одеяло и посоветовал исчезнуть из его поля зрения. Громко и насмешливо прокричав на всю квартиру: «Сладких снов Шин-чану!», тот удалился обратно в гостиную. Ливень на улице все же понемногу стихал. Ночь накрывала своей неизбежностью засыпающий город и зажигала на небосклоне маленькие яркие пятнышки звезд, разбросанные в определенном порядке, и бледную луну, что всего пару суток назад была идеально круглой, а сейчас робко выглядывала из-за тающего грозового облака. Мидорима неотрывно наблюдал за нею, мимоходом расправляя постель и натягивая пижамные штаны. По необъяснимой причине он чувствовал себя жертвой: луны, погружающей все живое и неживое в свое волшебное мерцание, и грозы, что терзала разряженный воздух и с нежелательной четкостью отражалась в глазах Такао. Из-за этого Мидориме приходилось заставлять себя не смотреть тому глаза в глаза. Потому что он понимал, что в этом случае станет жертвой не столько самой грозы, сколько жертвой Такао Казунари. А это в его планы не входило, не вбегало, не влетало и даже не вползало. Перед тем, как лечь, Мидорима достал два маркера — красный и черный. Сегодня был странный, двойственный день: с одной стороны приятный до умопомрачения, а с другой — убийственно долгий и раздражающий, поэтому ему пришло в голову, что черно-красное сочетание — идеально. Он приблизился к календарю, ставшему для него своего рода раскраской, и выдал многозначительное и неинтеллигентное: — Э?! Сегодняшняя дата уже была цветной. Но не это ошарашило Мидориму больше всего, а то, что цвета были именно те, какие он и сам взял. «Черт, это плохо. Он начинает меня понимать — это пугает». Впервые за всю свою жизнь он засыпал с неимоверным трудом, долгое время пялясь в потолок с таким лицом, как будто там шла прямая трансляция с бала самого Сатаны. Такао же провалился в сон сразу, как только его голова коснулась подушки. Ему снилось что-то настолько отрывочно-абстрактное, что невозможно было ухватить в этом футуристическом водовороте разбитых и сожженных мечтаний и одну-единственную крупицу здравого смысла. Он то летел куда-то сквозь завихрения неизвестного происхождения, то блуждал по безлюдному пространству, присыпанному пеплом, то зависал между безостановочно снующими в разных направлениях осколками хаоса. Сон был нелогичен и непоследователен, но не вызывал ни непонимания, ни отвращения. Наоборот, он нравился Такао, поскольку невообразимо хорошо подходил разрозненному состоянию его души. * Сон — как колодец, поднимаясь из него, чувствуешь себя пузырьком воздуха. Такао раздирал веки с такой силой, что глазам было больно. Хотелось не вставать, а поваляться подольше, но он не мог. Ведь даже в выходные дни те самые «шесть часов двадцать пять минут» не оставляли его в покое. Поворчав себе под нос на тему того, что спина чертовски болит после дивана, он направился в ванную и скорчил кислую мину при виде всклокоченных волос и отпечатка слабого красного пятна на щеке. Это его дурацкая привычка подкладывать руку под щеку во время сна дала о себе знать. С ней он тоже ничего не мог поделать, как и со временем своего пробуждения. Ополоснув лицо холодной водой и прогнав ночные видения прочь, Такао осторожно заглянул в комнату Мидоримы и еле сдержался, чтобы не начать умиляться вслух. Почти двухметровый парень лежал на довольно просторной кровати, свернувшись едва ли не до состояния зиготы, и на его лице царило умиротворение. Волосы разметались по подушке настолько, насколько было возможно с их длиной, а рот, из которого вырывались невесомые потоки размеренного дыхания, был приоткрыт. Прикрыв нижнюю часть лица ладонью, чтобы заглушить легкий смешок, Такао на цыпочках прокрался обратно в гостиную, взял телефон и, включив камеру, вернулся на место грядущего преступления. В том, что Мидорима посчитает этот поступок именно преступлением, если узнает о нем, сомнений не было. В полнейшей утренней тишине после нажатия кнопки раздался торжествующий шепот в честь компромата: «Шалость удалась!» Отметив, что не стоило уже раз пятидесятый пересматривать позавчера «Гарри Поттера», Такао закрыл за собой дверь и прошел на кухню. За мгновение было принято решение слегка похозяйничать здесь. В холодильнике обнаружились яблоки, бананы и апельсины — из них должен был получиться фруктовый салат. Порывшись в шкафчиках, Такао извлек на свет рис и баночку растворимого кофе. — Мда, я думал, Шин-чан должен предпочитать арабику или еще что в этом роде. Включив рисоварку, он помыл фрукты и приступил к их нарезке. При выполнении таких вот рутинных действий хотелось уложить все по полочкам. Три недели назад он поцеловал Мидориму, и тот поначалу был не против, а позже сделал вид, что ничего и не произошло. Самому себе Такао объяснил свой порыв так: хотелось удивить одноклассника и вдоволь посмеяться над его реакцией. Искать другую причину он не собирался. Вчера он тоже все делал вполне осознанно — и опять же, Мидорима не сразу отстранился от него. И даже сказал, что ему это не не понравилось. Тогда, помнится, Такао обрадовался. Ну, и с чего бы? Он никогда не замечал в себе влечения к другим парням, это только новый друг умудрился так выделиться из общей массы. Хотя, стоит ли удивляться? Вот уж кто не похож на других, так это Мидорима. Закинув дольки фруктов в найденную салатницу, Такао заправил их йогуртом, обнаружившимся в дверце холодильника, и тщательно перемешал полученную смесь. «Интересно, в котором часу просыпается мой любитель гороско?.. О да, «мой». Будет, когда свиньи в балетных пачках полетят». Пока он бездумно таращил глаза куда-то в пространство, раздалось два щелчка: один возвещал об окончании работы рисоварки, другой — о закипевшем чайнике. В распахнутое окно одновременно, будто борясь друг с другом, влетели яркие лучи солнца и приятно холодящий кожу ветер. Где-то поблизости взволнованно залаяла собака. Взвизгнули шины проехавшего мимо дома грузовика. И только пара недоуменных слов, произнесенных сонным голосом, заставили Такао вернуться на грешную землю. — Ранняя пташка? — Ш-Шин-чан?! Ну нельзя же так незаметно подкрадываться! А вдруг меня инфаркт хватит? — Не хватит. Тебя вообще ничто не проймет, — с непоколебимой уверенностью заявил стоящий в дверном проеме Мидорима. Такао задумался было о том, что это — внезапный комплимент (ну точно сейчас свиньи полетят) или уже привычное оскорбление, — но Мидорима, трущий глаза в попытке проснуться до конца, интересовал его куда больше. Жаль, долго любоваться им не пришлось, так как объект ушел в ванную. Такао разложил по пиалам рис и салат, наполнил чашки кофе и включил телевизор. Он специально узнавал, на каком канале передают астрологический прогноз «Оха Аса», поэтому проблем с поиском не возникло. — Интересно, что приготовил день сегодняшний для Скорпионов? — хмыкнул он. — Уход из дома Рака сразу после завтрака, — проронил неожиданно появившийся за его спиной Мидорима. — Снова! — гневное восклицание. — Шин-чан, ты возомнил себя этим вашим призрачным Куроко? — Ха, и не подумал бы. — Мидорима сел за стол и придвинул к себе одну из порций и хаси. — Приятного аппетита. Быстро расправляясь с рисом, Такао поинтересовался: — Как фпалоф в грофу? — Не разговаривай с набитым ртом, это раздражает. — Так как? — сглотнув пищу, вновь спросил Такао. — Терпимо. — Между прочим, ты мне вчера обещал сыграть~ — Заткнись, Такао. — Кивок в сторону телевизора. «Гороскоп», — понял тот. — …поэтому сегодня Близнецам противопоказаны любые контакты с Девами. — Мидорима мысленно пожелал двум своим товарищам по Поколению Чудес, Кисе и Аомине, удачи в случае их маловероятной встречи. — Переходим к Ракам! — объявила молодая женщина, улыбаясь зрителям с экрана. — Они — фавориты сегодняшнего дня. Любое начинание будет успешным независимо от его области, будь то учебная, спортивная, деловая или семейная среда. Но все сложится абсолютно идеально, если представители этого знака Зодиака проведут большую часть дня дома, ведь в этом случае заметно повышается вероятность того, что произойдет нечто очень хорошее — событие, которое неожиданно для них самих повернет русло их жизни в благоприятную сторону. Счастливый цвет — ярко-желтый, число — четырнадцать. Талисман дня — кольцо с жадеитом. Отношения лучше всего будут складываться с Рыбами и Скорпионами. Львам же, наоборот, фатально не везет… — Видишь, Шин-чан, даже звезды за то, чтобы ты остался дома и играл для меня со всем возможным вдохновением! — хитро прищурил светлые глаза Такао. Мидорима сделал глубокий вдох, досчитал, разумеется, до четырнадцати и вернулся к трапезе в то время, как его друг с самым серьезным видом стал дожидаться очереди Скорпионов. Вот сказали, что Весы могут смело планировать на сегодня свидания и встречи, но решения стоит принимать только обдуманные, поскольку рисковать в этот день нельзя. Обозначив их талисман, женщина наконец перешла к Скорпионам. — Вы успешно разрешите проблему, что не дает покоя уже долгое время, но опасайтесь Овнов — из-за их присутствия все может пойти не так, как было задумано! Позаботьтесь о своей второй половинке — он или она будут рады любому проявлению нежных чувств. Особую удачу людям-Скорпионам принесет статуэтка обезьяны. Цвет дня — бронзовый, а число — два. Стрельцов может подвести здоровье. Чтобы… — Шин-чан~, у тебя есть макака из бронзы? — Кажется, еще вчера ты считал гороскопы глупостью и пустой тратой времени. — Я верю им, когда мне это выгодно. — «И когда за их счет можно отлично развлечься». — Какие мы избирательные. Доедай, потом пойдем в магазин. Ни нужной тебе обезьяны, ни украшений с жадеитом для меня у меня нет. — Ты время видел? Какой магазин в такую рань будет работать? — Такао посмотрел на Мидориму, точно тот сказал ему, что установил контакт с инопланетянами. — Лавка «Фушиги», какой же еще. Она круглосуточная и там хороший выбор талисманов, оберегов, амулетов и всего необходимого для каждого человека. — Для каждого на них повернутого человека. Кстати, что вообще из себя представляет этот твой жа… ну, то, что должно быть в кольце. Во взгляде Мидоримы прямо-таки читалось: «Бестолковый». — Это полудрагоценный камень, похожий на нефрит, но чуть тверже и отличается особым блеском и более богатой цветовой гаммой. В зависимости от веществ, которые участвуют в процессе образования, может быть ярко-желтого, красного или зеленого цвета всех оттенков. Самый редкий жадеит — белый, его цвет говорит о том, что в его составе нет посторонних органических примесей, определяющих цвет материала. Родиной считается Бирма. В китайском языке… — Э-э-э, спасибо, я все понял! — в ужасе замахал руками Такао, чувствующий себя так, будто только что закончил чтение многотомной энциклопедии. — Ты мог ограничиться первым предложением. — Я подумал, что будет неплохо помочь расширить твой кругозор, — на полном серьезе пояснил Мидорима, кончиками уже перебинтованных пальцев поправляя очки. — Теперь его уже и расширять некуда, — съязвил Такао и сделал глоток почти остывшего кофе. Противно. Едва теплый кофе — та еще гадость. После визита в лавку, доверху заполненную всем, что только гороскоп насоветует таскать с собой, Мидорима зарекся когда-либо еще заходить туда с Такао. Потому что… * — Шин-чан, как думаешь, это вообще имеет право называться амулетом? А это, по-моему, напоминает пациента психбольницы — такое же белое, кривое и страшно смотрит на тебя выпученными глазами. Нет, ты взгляни, какой мишка милый! Что? В смысле «собака»? У тебя очки запотели? Хочешь, протру? Ну-у, как знаешь, я же от чистого сердца… Не понимаю, как это надевается?! Госпожа, госпожа, — обращаясь к пожилой продавщице, наблюдающей за потенциальными покупателями с неизменной добросердечной улыбкой, — обезьянки тут водятся? Бронзовые? А ему, — кивок в сторону Мидорима, — колечко. Можно обручальное, только чтобы с… Нэ-э, Шин-чан! Как камешек называется? Да-да, он самый. А это что? О, это же Тоторо! Ну, знаешь, один из персонажей Миядзаки-сама. Ах, ты в курсе? Это печально. Есть хоть одно знание, скрытое от тебя за семью замками и политое кетчупом? Правда, кетчуп не все любят, можно… Фигурка ястреба! Надо же, красивый какой. Госпожа, я возьму обезьяну и эту прелестную птичку! Оя, Шин-чан, неудобно просить об этом, но ты не одолжишь мне триста йен до завтра? Или до послезавтра. В общем, в течение месяца я верну, можешь быть спокоен. Нет, что вы, пакет не нужен, я и в руках донесу. Чего-о?! Тебе ЭТО зачем? И где ты умудряешься все хранить, в тех самых «пустующих» комнатах? Вернемся — устроишь экскурсию. И поведаешь историю каждого талисмана по отдельности и его родословную, мне жутко интересно! Я тебя раздражаю? Чем-чем, прости? Своей неуемной энергией? Ну да, водится за мною такой грешок… Да не специально я! — праведное возмущение. — Как говорится, от природы не избавиться. Бу, а вот не умру. Даже для того, чтобы угодить тебе! И вообще, кто еще кого терпит?! Я каждый день проявляю просто феноменальное, потрясающее долготерпение к твоим выходкам! Да ты мне должен быть благодарен и в ножки кланяться! Л-ладно, согласен, погорячился с последним, но бить-то за что? А-а-а, Шин-чан, такое даже до свадьбы не заживет! Бли-ин, ты просто прирожденный тиран. Ай-та-та… Если я окажусь в больнице с сотрясением мозга, вся вина будет на тебе! Как «какого мозга»? Ты меня не уважаешь и думаешь только о себе, эгоист. Ты и представить не можешь, как непросто с тобой уживаться. Ой, госпожа, приношу свои глубочайшие извинения, мы, наверное, вам мешаем своей беседой? Мы уже уходим, спасибо большое! Да, еще обязательно заглянем, тут забав… Ауч! Мидорима, это переходит все границы! Вот тебе! * Домой к Мидориме ребята вернулись с изрядно побитыми и кружащимися головами. Такао все твердил что-то о каруселях и разноцветных звездочках. Мидорима прятал лицо в ладони. Отчасти из-за поведения Такао, отчасти потому, что не хотел, чтобы тот видел его искреннюю улыбку. Ведь тогда непременно начнется очередное импровизированное шоу фирменных издевок Такао Казунари, в котором главным объектом обсуждения станет он, Мидорима Шинтаро. Потому что его весело дразнить. Сам Такао ему об этом не говорил, но порой люди замечают куда больше, чем они того желают. Конечно, такое отношение неприятно, но зато Такао будет рядом… «Да нужен он мне. Всю жизнь проводил один и в дальнейшем обойдусь без посторонних», — Мидорима не был честен даже с самим собой. Поворот ключа в замочной скважине — и дверь одной из множества комнат в доме распахнулась. Легкий щелчок — и помещение озарилось светом. Шаги за спиной — Такао уже здесь. — Так во-от где ты его прячешь! — таким тоном, будто поймал вора с поличным, протянул гость. — Ого, да тут целый склад нот! — восхитился он. — И все по алфавиту, какой же ты педант. Бах, Бетховен, Боккерини, Бородин, Боэльман, Брамс, Вагнер, Верди, Вивальди, Гайдн, Гендель… — он шел вдоль полок и вслух перечислял все встречающиеся фамилии композиторов, — Паганини, Перселл, Прокофьев, Равель… Потрясающе, я о половине из них никогда не слышал! Мидорима внимательно следил за его перемещениями, сидя за уже открытым белоснежным роялем. Монотонный голос, эхом отражающийся от голых — ни тебе картин или фотографий, ни плакатов или хотя бы настенных часов — стен помещения, дарил своеобразное спокойствие и настраивал на нужный лад. — Фаркас, Хачатурян, Чайковский… оп-па, Шопен! «Вальс в до минор», «Концерт для фортепиано», какой-то полонез, «Прелюдия в ми минор». Нашлась, моя хорошая. Вот, — Такао стремительно приблизился к другу и протянул ему листы. Маленькие черные значки на расчерченном белом фоне пробуждали в душе что-то забытое, но очень родное. «Видишь, Шин-чан, даже звезды за то, чтобы ты остался дома и играл для меня со всем возможным вдохновением!» Вдохновение? Да, оно. И любовь к музыке. — Чтобы молчал. Пикнешь — убью, — пригрозил он и сделал глубокий вдох. Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как он последний раз садился за инструмент. И обходился бы без него еще длительное время, если бы не Такао. — Разумеется. Я весь внимание. Такао облокотился на рояль так, что его лицо оказалось максимум в двадцати сантиметрах от лица Мидоримы. В грозовых глазах сверкало нетерпение, смешанное с любопытством. Это почему-то подбодрило Мидориму, и он мягко опустил длинные ухоженные пальцы на ожидающий его черно-белый альянс. Мелодия взяла свое начало из неуверенных, как бы пробных звуков и нежной печалью разлилась по комнате, забиваясь в уши. Там, где темп нарастал, Мидорима усиливал нажим на клавиши, а его пальцы ловко меняли местоположение. По телу стройными рядами пробегалась мелкая дрожь, напоминающая о том, что фортепиано он любит если не сильнее баскетбола, то наравне с ним. Биение сердца в один слаженный ритм с дождливой мелодией дарило понимание, что оно вообще есть. Конечно же, он, как и все человечество, принимал это как данность, но… Он продолжал играть, красиво сплетая ноты из тетради со своими навыками и будто ожившими под его умелыми пальцами клавишами, и отчетливо различал в их переплетении свежесть дождя. Не жестокого ливня, под который они умудрились попасть прошлым вечером, а лишь слабо накрапывающего и обновляющего природу. Судя по понимающему взгляду, неотрывно следующему за передвижениями пальцев, непривычно тихий Такао воспринимал эту прелюдию так же. Между подростками словно протянули нить молчаливого взаимопонимания, которое было неожиданно приятно. Мидорима на пару мгновений поднял голову и оказался беззащитен против смотрящих на него серо-голубых глаз. Мелодия и глаза Такао несли в себе оттенок грозы, пленявший легко и непринужденно, без особой на то охоты. Последнее и самое долгое за несколько минут прикосновение к клавишам, дарящее некую свободу. Более долгий обмен пристальными взглядами в поработившей окружающую действительность тишине, звучащей растворившейся прелюдией. Краткие душевные аплодисменты единственного благодарного слушателя. И вкус чужих губ. Сейчас Такао думать не думал об очередном развлечении, ему хотелось просто поцеловать своего помешанного на гороскопах друга. Шаг влево — и он уже стоял рядом с Мидоримой и, наклонившись к нему, сминал его губы в поцелуе, подобному отзвучавшей композиции — не напористому и страстному, а нежному и прохладному. «Я сошел с ума, — подумал он, проникая в податливый рот языком. — Но никогда бы не подумал, что сумасшествие окажется настолько великолепным, а Шин-чан — безотказным». Такао отстранил ладонь от лица Мидоримы и обхватил ею аристократичные пальцы, нащупал на среднем кольцо с камнем родом из Бирмы и усмехнулся в суховатые губы пианиста. Бронзовая обезьянка наблюдала за ними хитрыми черными глазенками-бусинками и будто говорила: «Ну же, продолжайте! Это интересное представление». — Шин-ча… — Мидорима положил на шевелящиеся губы перебинтованный указательный палец. — Пикнешь — убью, — напомнил он, и Такао повиновался. Проблема, не дающая покоя ни днем ни ночью, разрешилась успехом. «Хех, наверное, стоит время от времени использовать гороскопы не только в качестве средства для поддразнивания. Должно же быть разнообразие». — Не в силах ухмыльнуться в реальности, Такао широко улыбнулся внутри себя, а спустя n-ное количество времени следом за Мидоримой прошел в комнату последнего и внимательно смотрел, как тот достает из ящика стола красный маркер. Апрель сиял живыми красками — как на бумаге, так и в действительности. Теперь осталось только найти повод подначить Мидориму, что будет проще простого (да хотя бы та фотография, но тогда лучше сразу писать завещание), — и все будет в шоколаде!