Не вижу зла, не слышу зла и не говорю зло

Знаете, мама, Стокгольма немощь Лечится только одним врачом. Ночью покажется, будто мелочь, Утром ― придется лечить плечо. Он ведь кусается больно, мама, Волка нельзя обозвать своим. Это такая смешная драма: Я выбираю плохих мужчин. Он ведь меня ненавидит, мама, Хрипло смеется, в глазах ― симптом. Если возьмусь за подсчеты шрамов, Можно отбросить за миллион. Скоро: глядишь ― и вопьется в глотку, Кожа давно ― что паучья нить. Боль от него заливаю водкой, Волк. не умеет. меня. любить. Помните, мама, что я старалась: Дважды в неделю ― прием к врачу, Но на последнем дыханье сжалось. Сердце для волка. Я оплачу. *** Знаете, мама, а я ведь слышу: Шепотом ночью зовет своей. Ametial

Я выдохнула, крепче прижимаясь к теплому, пахнущему потом и дезодорантом телу. До ненормального приятно касаться его, чувствовать крепкую хватку на талии и чужое ровное дыхание на своей коже. Невероятно правильно. Мы провели ночь вместе, долгое, долгое время занимаясь сексом. Будто все никак не могли насытиться друг другом. Как кролики, право слово! Никогда еще я не ощущала себя настолько похотливым и ненасытным созданием. Под стать моему бравому рыцарю, кстати. Потому что его руки были везде, его губы касались каждого открытого участка кожи. Утаро под кожей, он течет по моим венам. И от этого мурашки бегут по коже, а тошнота подкатывает к горлу. Ибо страшно. До одури. Гули — это паразиты. Сильные, ловкие, красивые и человекоядные. Мы — венец природы, ее идеальное воплощение. И Ута тому подтверждение. С ним ты всегда чувствуешь себя в опасности, под прицелом маленького капризного мальчика с лупой, который, словно Бог, возвышается над муравейником. Этот малыш задается вопросом: «А кто же сегодня умрет? Кого мне убить?» И осознание того, что умереть можешь ты, пугает до дрожи. Но именно сейчас это странное пугающее чувство будто отошло в сторону, самопроизвольно ликвидируясь. Я по собственной воле натянула на себя розовые очки и вошла в секту влюбленных до одури дурочек, которые все никак не могут расстаться с бывшими парнями-козлами. Вот же блядство, а! В этом ведь есть что-то неправильно-правильное. Чертова тавтология, гребанный парадокс. У вас же было такое чувство, что, совершая нечто непозволительное, из разряда «да я бы никогда!», вы ломаете себя как личность. То есть идете вопреки собственному мнению, голосу разума и чувству самосохранения. А сердце в то время бьется, как загнанная в клетку птица: «Все правильно, все так и должно быть!» Это ли отсутствие силы воли? Это ли признак слабости? Это ли можно назвать безумием? Фрейд утверждал, что сумасшествием можно считать то, что человек, совершая одни и те же действия и поступки, надеется на другой результат. Мое желание быть с Утаро — ненормально? Даже сомнения в этом нет! Кажется, кто-то в детстве дофига падал с кровати и получал от матери по голове. Видимо, отбила себе последние мозги. Но такой Ута мне нравился: настоящий и родной. От него не исходил удушливый металлический запах крови или чужих духов. От него пахло потом и дезодорантом — самый лучший аромат в мире. Это любовь?! Это любовь. Я валю с этой планеты к чертовой матери! Ибо здесь все через n-ное место! Просунув руку вниз, я дотронулась до внутренней стороны бедра, и печально вздохнула. Чужая засохшая сперма доставляла небывалый дискомфорт и вместе с тем внутри меня ликовала маленькая извращенка, мол «сосите, суки, у меня был отличный перепихон!» Но все же душ бы не помешал. Кое-как выпутавшись из крепких объятий и — я этого не делала! ни за что и никогда, слышите?! — осторожно коснувшись уголка рта Уты губами, направилась в сторону ванной комнаты. Ноги подрагивали, внизу живота все еще приятно теплело. Я не знаю, сколько раз он кончал в меня, но это было настолько потрясающим, что найти нужные слова казалась таким же невероятным, как сделать лидера Северной Кореи демократом. Главным образом, назревал вопрос: — И что мне теперь с этим делать? Я не знаю. Просто не могу понять, что делать дальше, как вести себя и что говорить. Кажется, я уже давно пережила возраст «сопливые романчики ваще улет, можно какой совет оттуда выжать». Вроде бы. Россыпь красных, уже сходящих засосов привлекала внимание. Включилась моя заторможенная регенерация… наконец-то, блин! Так хотелось закрыть глаза и не смотреть на это взлохмаченное, явно довольное жизнью чудовище в отражении. И знаете, что самое поганое в данной ситуации? Мне не стыдно. Нет сожаления по поводу содеянного, желания перемотать время и вернуть все обратно, к «мы друг друга не знаем» отношениям. Обмотавшись полотенцем, я проскользнула в комнату, собрала разбросанные по полу вещи, оделась и ушла. Хлопнула дверь спальни. Дышать стало труднее. *** — Ого, кто-то кувыркался всю ночь! — присвистнула довольная Нагиса, рассматривая меня с коварной улыбкой на лице. Пожалуй, сейчас она чувствовала себя настоящим доктором Лектором или Шерлоком Холмсом. А может, даже их внебрачным ребенком. Блондинка сложила руки под довольно-таки объемной грудью и соблазнительно облизала пухлые губы. Весь ее вид говорил: «Я — ваша царица, падите ниц перед моей красотой! Трепещите от моего ума!» И даже бледно-синяя форма медсестры не портила эту картину. — Д-да откуда ты узнала?! — прошипела я, заливаясь ярким румянцем. Только-только переступила порог больницы, как наткнулась на всегда довольную жизнью Наги с ее пронзительным лезу-куда-не-просят-взглядом. И тут понеслось… — На лице все написано, милочка. Да и вообще, поверь на слово, человека с довольно регулярной сексуальной жизнью видно из далека… Раньше от тебя ею так не разило, я даже подумывала, что ты либо лесбиянка, либо асексуальна… но сейчас вокруг тебя одни меня-наконец-поимели-флюиды! Что-то пробурчав в ответ, я крепче вцепилась в свою сумку и быстрым шагом отправилась в сторону своего кабинета. — Хэй, ты так просто не уйдешь! Я хочу знать подробности: кто он, сколько раз вы делали это, а был ли минет! Господи, да за что ты так меня не любишь-то?!