Не вижу зла, не слышу зла и не говорю зло

— Но я, собственно, хотела спросить, как жизнь? — Как у всех. Неопределенна, подвержена увяданию и неизбежной смерти. ТБВ Возмущаться, спорить или ругаться не было ни сил, ни желания. От такого спокойного, ироничного, пахнущего железом Уты быстро устаешь. И к нему так же быстро привыкаешь. Как к старому предмету обихода. Например, дивану, который служил тебе долго и верно, и его на самом деле жаль выбрасывать. Я провела ладонью по лицу, стараясь отогнать от себя непрошеные воспоминания. В носу все еще стоял неприятный металлический запах крови, а к горлу подкатывал вязкий ком. Окунуть бы голову под ледяную воду, чтобы остыть. Чтобы забыть. Утаро зевнул, стаскивая с себя испорченную футболку и отбрасывая ее в сторону. В начале он ее отстирает, а затем выбросит (Голуби, бывало, проверяют и мусорные контейнеры; и это не лишено смысла). Голый подкаченный торс привел мою гормональную систему в восторг, на щеках проступил легкий румянец. Я знала зачем и для чего сюда шла. И он это знал. Потому что нам надо расслабиться, потому что мне его не хватало. А он... просто развлекается, показывает свое место. «Смотри, что будет, если ты будешь плохо себя вести». Утаро в жизни не причинял мне физическую боль, только моральную и «по любви». Зато страдали все, кто когда-либо был дорог мне. Он не смел трогать лишь мою мать и брата — это перебор. Норо загрызет его, если Безликий сотворит нечто, выходящее за рамки дозволенного. А сейчас нужно успокоиться, снять стресс и прочее. Секс с Утой — лучшее на моей памяти успокоительное. И для него, и для меня. В последний раз я находилась в этой спальне, кажется, месяц назад. Провела ночь в компании самого обаятельного на свете парня (черт, только этого не хватало! обаятельного... обаятельного?!), а проснулась утром с ощущением упирающегося в задницу члена. М-да. Но тут ничего и никогда не меняется. Минимум мебели, максимум жутких артов на стенах. И да, странный (до ужаса мерзкий и жуткий!) манекен в углу. - Это воспитательная работа, - пожал он плечами. - Думаю, тренировать их и дальше. Способные малыши. - Ты такой урод. - Ну, не скажи. У Утаро сухие обветренные губы, которые я настойчиво и жестко кусаю. До крови, ибо желание сделать ему больно накрывает с головой. Ни один из тех детей не смог ему навредить, даже элементарно поцарапать. А мои ногти проходят по его оголенной груди, оставляя розоватые полосы. Да, они заживут, но сам факт их существования, как бальзам на душу. Наверное, самой нелепой мыслью на данный момент стала про нижнее белье. Да-да, из разряда «клубничка на попе», то есть воистину не сексуальное. Оно в гребанный, мать его, горошек! Возможно, Ута этого не заметит. Или хотя бы сделает вид. Если у него было нижнее белье с Энгри Бердс, то я бы... Черт, посмеялась тогда от души! Он крепко фиксирует левую руку на затылке, не позволяя отстраниться или хотя бы вздохнуть нормально. Юркий язык скользит по небу, вылизывая рот изнутри. До чертиков приятно. Поцелуй кажется слишком нетерпеливым, жадным, таким, что взрывает сознание и заставляет его помутнеть. Связные мысли вышибает из головы, как по приказу. Хочется окунуться в омут примитивных чувств, выпадая из суровой реальности. Хочется чего-то большего. Хочется того самого чувства наполненности. И невольные стоны, слетавшие в легких кислородных перерывах, звучат приглушенно, но так правильно. Так, как надо. Так, как давно хотелось. Свободной рукой он проводит вдоль спины, задирая блузку, касаясь холодными пальцами бледной кожи. Его зубы смыкаются на шее, кусая и облизывая тонкую солоноватую от пота кожу. Медленная регенерация играет свою роль: собственнические метки останутся на пару суток. Мне ничего не остается, как подстроиться под мучительно медленную прелюдию и стараться не стонать слишком громко. Я нетерпеливо толкаюсь вперед, прижимаясь к нему сильнее, ведя ладонями вдоль мускулистой спины. А затем слегка прикусываю мочку уха, его эрогенную зону. У Уты сносит крышу. Он что-то неразборчиво рычит, срывая мою рубашку. Пуговицы летят в сторону, падая на пол. С тоской понимаю, что любимая рубашка теперь утеряна для меня на веки вечные. Черт, она мне по-настоящему нравилась. - Ну же, быстрее, - шепчу я, толкаясь носом в основание шеи. - Мы же не будем до скончания веков лизаться, как подростки? Кажется, Ута совершенно не против подобных действий. Гуль спокойно валит меня на аккуратно застеленную постель. От простыней пахнет порошком и цветочным кондиционером для белья. Так странно ощущать спиной легкую прохладу, а грудью жар чужого тела. Такой будоражащий контраст. Я цепляюсь пальцами за его плечи, в то время как чужие ладони проходят по бокам, останавливаясь на молнии. Еще одна часть скромного одеяния летит к чертям. Да, остаются колготки, бюстгальтер и трусы... - В горошек?.. - Заткнись. - Заткнулся. Колготки летят в сторону полностью изодранными, с множеством стрелок и затяжек. Я ногами обхватываю его поперек талии, вжимаюсь, елозя задницей и намеренно задевая вставший член. А он, в свою очередь, что-то выдыхает и проклинает собственные джинсы. Ута немного тормозит, а затем цепляется пальцами застежки лифчика, полностью оголяя грудь. Мои губы снова накрывают его, втягивая в безумный поцелуй. Хочется скулить от удовольствия и желания. Так нужно, чтобы он оказался внутри. Двигался ритмично, входя до конца. Припухшие губы горят. Да что там?! Все тело горит, внизу живота сладко тянет. Утаро языком нежно (так странно, не в его стиле) обводит бусинку соска, едва покусывая её и втягивая в себя. Второй ладонью он сжимает левую грудь, грубее и жестче. Я протискиваю руку между нашими телами, касаясь его ширинки дрожащими от возбуждения пальцами, пытаясь расстегнуть пуговицу и добраться до трусов (надеюсь, они такие же дебильные, как мои). Он глухо рычит, поднимаясь, и сам стаскивает с себя брюки и — о Боги! — совершенно нормальные боксеры. Ненавижу его. - Давай, - выдыхаю я, лишаясь последней части нижнего белья, - не будем затягивать, а? Дыхание сбитое, неровное, словно у загнанной лошади. И я слышу (чувствую), как бьется его сердце: быстро, как загнанная в клетку птичка. У нас не одинаковый ритм, мы дышим не в унисон. Громкий стон срывается с губ, а руки дрожат и не слушаются. А затем следует глубокий толчок. Ни я, ни он не девственники, поэтому затею с вылизыванием чужих гениталий оставляем на потом. Если это «потом» будет. Гуль тихо рычит, не прекращая резких и глубоких толчков. Внутри меня ему было хорошо. А мне просто снесло крышу. Снова.