Институт: гостевая книга

I. Ночная фиалка Теплыми ночами, наполненными ароматом сосновой смолы и пением сверчков, они собираются за старым флигелем, слетаются туда стайками тёмных мотыльков. Слабый голубоватый свет из окон Лестницы, Которой Нет, отблёскивает от их лихорадочных глаз. Они нервно курят, прижигая губы; короткие разговоры вспыхивают и угасают в унисон с огоньками сигарет. Длинноволосые девушки с унизанными браслетами запястьями. Младшие лаборантки – те самые, что вечно рисуют на сахарных щеках чёрные сердечки и передвигаются по коридорам исключительно стаями. Все отлично знают о том, что такое комендантский режим, и всё равно слетаются сюда, чтобы сыграть в рулетку. Они полагают свои дни пресными – и потому опасность и страх будоражат их, приправляя специями скучноватую лабораторную обыденность. Когда я в настроении, то прихожу посмотреть на их игру. Мне бы полагалось при этом носить на лице повязку из белой холстины, в правой руке меч, а в левой весы. Вместо этого у меня там, соответственно, сигарета и чашка гранатового чая, к которому я успел пристраститься за время пребывания на очередном реконструируемом объекте. Облюбовав себе место на лестничном подоконнике, я сверху вниз смотрю на мелькание тонких рук, лунный блеск серебряных браслетов и сплетения взволнованных пальцев. Жребий, как обычно, тянут на лакмусовых полосках: такая традиция. Девушка из лабораторий дель Фрио, уже узнаваемая по вытатуированным крыльям на лопатках, веером держит перед другими дюжину бумажек. Пальцы первой тянутся, чтобы тащить, но тут их спугивает перестук чьих-то каблуков. По вымощенной крупными камнями дорожке как-то абсолютно безотносительно ступает тонкий силуэт в белом-белом, едва ли не светящемся платье в горошек. У нас в Институте в тёмное время суток так не перемещаются: те, кому нельзя, скользят вдоль стены, сливаясь с ней в единое целое, а те, кому можно, целеустремлённо движутся по своим делам. А я перебираю в руках нити судеб, болтаю с лампочками, и потому хожу несимметричными зигзагами. Значит, это кто-то извне… Все замирают: и любительницы Институтской рулетки, и сверчки, и даже недоделанная Фемида в моём бледном лице. - Вы не подскажете, где здесь ближайшее метро? - раздаётся в одурелой тишине внизу вежливый, даже нежно-воркующий вопрос. - Э-э-э, - на несколько голосов тянут лунные девицы, переглядываясь. Я в одно прикосновение допиваю чай, сую сигарету в угол губ и стремительно стекаю тьмой по выщербленным ступенькам. Миг, и меня нежно обнимает тёплая ночь, полная слегка приторных ароматов сосновой смолы, ладана, маттиолы и тех нескольких яблонь, что растут во внутреннем дворе флигеля. Лаборантки вскрикивают и шарахаются в разные стороны, закрывая лица вскинутыми руками. Остаётся только одна – та, что с крыльями. «Century Child» – написано на её левой щеке. И классическое чёрное сердечко рядом, конечно же. Она любопытна и довольно удачлива – отличное сочетание для Института, поэтому я не смотрю ей в глаза. Смотрю я на это белое создание, капельку близоруко щурящее левый глаз и приветливо улыбающееся мне левым же уголком рта. Глаза светло-сизые, словно пёрышки горлицы, с тёмными ободками по краю. Душа её пахнет фиалками и сливочным ликёром, и мои пальцы сами собой сжимаются вокруг этого нежного бутона, чтобы сорвать и сохранить в моём персональном гербарии. Она чуть вздрагивает и закусывает губу, первые ростки страха пробивают в ней асфальт спокойствия, и тогда я негромко говорю, смежая ресницы и добавив в голос глоток мёда: - Вам уже не нужно никакое метро, поверьте. Вы пришли туда, откуда не уходят. Ибо – поздравляю, Вы приняты в штат нашего НИИ на должность анестезиолога, если я всё правильно увидел… Эсфирь? - Я здесь, господин директор Института! – тут же отзывается крылатая лаборантка вибрирующим от скрытого восторга голосом. От неё приятно пахнет металлом и резедой. Она уже девять раз вытаскивала самую короткую лакмусовую полоску – и девять раз возвращалась со щитом. Это достойно восхищения – ведь в Институте есть куда более страшные кары за нарушение комендантского режима, нежели арест и расстрел. - Будьте любезны проводить нашу новую сотрудницу в девятый корпус и разместить в комнате 881. У коменданта возьмёте ключ и ордер на заселение для отдела кадров. - Почту за честь, - склоняет голову Эсфирь. Я поворачиваюсь к удивлённо наблюдающей за нами фиалке в белом. Она явно размышляет о том, что – скорее всего – просто бредит. Или же заснула по пути домой в вагоне метро, и всё это ей снится. Легонько качаю головой: - Даже если это действительно так, то знайте – нынче ночью Вы уснули навеки, Анна Асти. Утро всё расставит по местам, и более рациональные личности разложат по полочкам всё, что мнится сейчас совершенным бредом, объяснят и расскажут. А пока что отдыхайте. Тихой Вам ночи, и… добро пожаловать в Институт. Замолчав, исчезаю прочь. Меня привычно растворяет в себе скапливающийся на длинных лестницах мрак, и лишь в глубине зрачков двумя упрямыми облаками дрейфуют отражения бледных фиалок – с тёмным крапом на нежных лепестках, с ароматом сливочного ликёра. II. Микробиология - Приветствую, мои прекрасные девы… позвольте вам представить вашу новую коллегу – Эсмеральду Рейн, вступающую в наш коллектив в должности старшего лаборанта. Прошу любить и жаловать! После этого стандартного вступления, произнесённого руководителем седьмого корпуса Теодором Коркораном, к ним разом повернулась дюжина миловидных девичьих лиц - словно цветки подсолнуха. Эсмеральда несколько натянуто улыбнулась, пока её просвечивал рентген коллективного взгляда. На самом деле коллективного: в этих девушках было что-то… общее. На ум Эсмеральде пришёл мицелий. Тонкие нити, незримые, но крепкие – не порвать, даже если броситься на них всем телом. Скорее, это они разрежут тебя на несколько аккуратных кусков кровоточащей плоти. Без злости, даже без желания причинить вред, а просто потому, что они тут есть. И от этого никуда не деться… Эсмеральда невольно сделала маленький, практически незаметный шаг назад – и стрельчатые чёрные ресницы лаборанток тут же дрогнули, ловя это движение. Потом одна из них, с тягуче-тёмными глазами на бледном личике, еле заметно улыбнулась и хрипловато выговорила (казалось, будто она катает при этом на языке оловянные бусины собственных слов): - Добро пожаловать в Институт, Эсмеральда. - Добро пожаловать… - шлейфом зашелестели другие. Их улыбки вспархивали пыльными мотыльками, чтобы через миг запутаться в густых чёрных волосах Рейн, осыпав их пеплом недосказанности. - Спасибо, - сдержанно отозвалась она и усилием воли выгнула губы уголками вверх – почти взаправду чувствуя, как идёт чёрными трещинами прохладный мрамор высоких скул. Коротко склонила голову: - Мой руководитель сказал, что первый день у меня установочный, так что увидимся уже завтра… всем до встречи. Приятно было познакомиться. - А зачем завтра?.. – отозвалась темноглазая тут же с оживлённой гримаской, убирая прядь вьющихся волос за ухо, в котором алело штук шесть булавок из красной меди – такого же цвета, как и её шевелюра. – Ты что же, пойдёшь в нашу жуткую столовку на ужин? Вот даже не вздумай. Мы все в «Эбола» собираемся, в цоколе. Вливайся. Заодно и познакомимся получше, без лишнего официоза, так сказать. - Х… хорошо, - слегка запнувшись, согласилась Эсмеральда, смущённая и почему-то обрадованная этим приглашением. На миг ей померещилось, что в этом Институте всё будет по-другому. С чистого листа. Не как в медицинском колледже её родного Старогорска. И её прекратит преследовать запах гнилых давленых яблок, который всегда приходил одновременно с мигренью – стоило Эсмеральде вспомнить те пять лет. Этот сладковато-прелый, приторный душок и сейчас попытался исподволь просочиться в лабораторию, но был безжалостно изгнан слегка металлическим ароматом резеды – ею пахло от медно-красных волос. Эсмеральда благодарно вдохнула его, смахивая со своих отполированных доспехов души размазанную яблочную мякоть, и теперь уже по-настоящему улыбнулась, пропадая в длинном коридоре. Девушки ещё с минуту внимательно следили, как её узкая спина в сером шерстяном платье тает в полутьме. Одна из них, перебирая ониксовые бусины на тяжёлом браслете, попросила негромко и слегка устало: - Эсфирь, вот объясни мне… - Попробуй есть хрен без чёрного хлеба – всё сама поймёшь, - резковато оборвала её Эсфирь, и волосы её полыхнули флагами революций и пролитой кровью закатов под ртутными лабораторными лампами. - Поняла, молчу… - вздохнула та, что с браслетом, и всё-таки не удержалась, - надо было тебе идти не к нам, а в микробиологию, Крылатая. У тебя неплохо получается находить общий язык со всякой плесенью. - Возможно, - Эсфирь равнодушно пожала плечами, возвращаясь к работе, и мысленно завершила фразу: «И да, я весьма неплохо просвещена в вопросах симбиоза сложных экологических систем… Института». III. Анна Эсмеральда лежала на постели навзничь и вслушивалась в голубей. Они то яро вихрились в воздухе напротив её окна, и тогда к стёклам приклеивался сизый снег выпавших перьев, то бродили, постукивая, по жестяному подоконнику. Голуби были голодны. Наверное, предыдущий обитатель комнаты кормил их. Интересно, чем кормят голубей? Крупой какой-нибудь. Семечками. Возможно, мотылём. Эсмеральда встала, открыла настенный шкафчик цвета старой кости и уставилась в его недра. Точно! В уголочке скучала открытая пачка гречки. Зачерпнув оттуда полную пригоршню, Эсмеральда не без опаски влезла на широкий щелястый подоконник и кинула крупу вниз, на асфальтированную дорожку, что шла вдоль кирпичного корпуса общежития. Птицы суматошной курлычущей стаей истребителей бросились вслед за гречневым градом, сталкиваясь и опять роняя перья. Эсмеральда невольно улыбнулась. Всей грудью вдохнула влажный, прохладный воздух с ароматом хвои. Улыбнулась вновь, удовлетворённо. Улеглась поудобнее на раму, оглядывая окрестности. Прямо напротив окна стеной вставали сосны, а по сторонам длился и длился жилой корпус, чем-то неуловимо напоминающий линкор. Кирпичный корабль такой… с неоднозначной начинкой. Эсмеральда посмотрела вначале направо – на въездные ворота, способные составить вполне неплохую конкуренцию средневековым фортификациям. Потом налево – и обнаружила, что из соседней форточки выглядывает девушка, наблюдающая голубиную толкучку внизу с кроткой улыбкой. Она и сама была похожа на голубку или горлицу – длинные, удивительно белые волосы, тонкая шея и круглые глазищи. - Это ты им гречи насыпала? Спасибо, - соседка посмотрела на Эсмеральду. Радужка у неё была сизая, с очень тёмной каймой по краю. – Раньше их Рита прикармливала, но Рита ушла… а они курлычут, так жалобно. Сердце просто разрывалось. У меня нет представления, где Рита брала крупу. У нас тут она не продаётся. И комендант ключи от комнаты не давал, злыдня. Хорошо, что пришла… а ты кто? - Я старший лаборант, Эсмеральда Рейн, - чересчур официально от неожиданности представилась та. - А я сестрица Анна, - сообщила соседка, - хотя теперь Риты нет, и мне нужно новое имя. Можешь звать просто Анна. Приходи ко мне, что мы через улицу знакомимся? Будем пить чёрный чай с земляничным вареньем, оно невероятное. Как полдень. И ещё у меня есть свежий батон. В общем, полное счастье… «Счастье» долетело до Эсмеральды уже откуда-то из соседней комнаты: Анна втянулась внутрь, и там призывно зашумел нагревающийся электрический чайник. «Ветер в соснах», - подумала Эсмеральда почему-то и сползла на пол. Некоторое время она рассматривала собственные серые носочки, вязаные, со снежинкой сбоку, и недоумевала, какого пса её занесло в это место – настолько далёкое от всего ей привычного, что обморочно замирало сердце. «Интересно, много ли нас таких тут… приехавших не только и не столько в НИИ на работу, сколько сбежавших от навязшего в зубах бытия на самый край обитаемой Вселенной?». Эсмеральда невесело усмехнулась, накидывая длинный вязаный кардиган (тоже серый) и инстинктивно плотно заворачиваясь в него. Бросила взгляд в тусклые безразличные глаза зеркала. «Я словно озябшая бродяжка. Или мокрая ворона…», - тут ей вдруг вспомнилась красноволосая лаборантка с шестью булавками в ухе, и Эсмеральда Рейн решительно извлекла из косметички тёмную помаду. Сосредоточенно подвела губы; победно посмотрела на себя. А выходя, с каким-то непонятным ей наслаждением сильно хлопнула своей дверью – так, что испуганно погасла лампочка над притолокой.