Институт: гостевая книга

Тишина В соседней комнатке было практически так же, как и в унылой обители Эсмеральды – те же блеклые обои неопределённого цвета сумерек с букетиками некогда белых фиалок, перевитых ленточками, и окно за накрахмаленным тюлем. Но при этом и совершенно не так. Эта комната была… была… «Кокон для закуклившейся капустной гусеницы, где та неторопливо превращается в бабочку и выращивает себе белые крылья со слегка легкомысленным чёрным крапом, - эта мысль словно сама собой вшепталась в висок Эсмеральды, и та слегка вздрогнула. – Polka-dots. Они так называются. Мне нравится это слово». - У тебя тут… уютно, - осторожно выговорила Эсмеральда, послушно опускаясь в старенькое кресло. Практически сразу же в её правой руке, словно сама собой, появилась бледно-голубая чашечка чёрного чая с гиностеммой и васильком – как раз такой крепости, как Эсмеральда любила. Анна уселась напротив неё на кровать, скрестив ноги и торжественно держа огромный бутерброд из разрезанного вдоль целого батона. Его брат-близнец, столь же щедро окроплённый земляничной кровью июля, достался Эсмеральде. Она до дна души вдохнула дивный аромат спелых, согретых солнцем ягод, и с каким-то утробным тихим рычанием вгрызлась в бутерброд, закрыв глаза. Ей ни с кем не хотелось делить это сладостное счастье. - Мне нравится, когда людям светло, - ласково сказала Анна где-то по ту сторону Эсмеральды. Её голос ложился на кожу лепестками голубых фиалок, касался лапками солнечных зайчиков, усыплял, уводил куда-то далеко-далеко. – Ты недавно здесь, Эсмеральда Рейн, да? У тебя ещё… царапины от прошлого не затянулись. Заметно, но не всем… не вздрагивай. У вас в лаборатории много марципановых, они все в себе, другие им декорации. Уже гуляла по Институту? - Нет, я только утром приехала. Меня руководитель корпуса провёл по зданию, я увидела коллег новых. Потом получила ключ от комнаты, хотела прилечь после дороги, но не спалось, - Эсмеральда видела воочию, как её слова раскатываются по ковру несуразными колючками, но ничего поделать не могла. Она привыкла молчать. Молчать и скользить, словно водомерка, по поверхности болота, пытавшегося поглотить её, год за годом. Болота, залившегося внутрь… Эсмеральда иногда готова была бессильно сдаться ему, но всякий раз невероятная воля вытаскивала её из трясины. Раз за разом, упорно и упрямо. Эсмеральда тихо вздохнула сама себе, отпила глоток великолепного чая и договорила всё-таки: - Я лежала и вслушивалась в звуки голубей. Когда они одновременно воркуют, это складывается будто бы в голос. - Они стайные существа, поэтому, - Анна улыбнулась и в точно рассчитанный момент вежливо долила чая в чашечку Эсмеральды. – Как падающий дождь или лампочки. Вроде бы отдельные, но смысл лишь вместе имеют. Ты наверняка замечала, только не формулировала. - Замечала, - согласилась Эсмеральда и мысленно продолжила: «В собственных будущих коллегах…». Воспоминание стукнуло в стекло её умиротворённости маленьким гранитным камушком. Она привстала в кресле, водрузив чашку себе на колено, и встревоженно спросила: - Анна, а ты знаешь, где тут кафе, э-э… «Эбола»? Меня коллеги пригласили поужинать вместе. А я у коменданта забыла спросить. Устала, добиралась сюда целую неделю… вот и путается всё в мыслях. Если ты мне нарисуешь какую карту... - Не волнуйся, я тоже там ужинаю, - Анна утешающе коснулась кончиками пальцев лба Эсмеральды. - Вместе пойдём, когда начнёт темнеть, раньше нет смысла. Там всё начинается, когда включают свет. - С… спасибо, - Эсмеральда слегка вздрогнула от прикосновения, чересчур откровенного. Ей было очень непривычно, что кто-то проявляет к ней заботу. Как правило, это она заботилась: повязывала шарф, и требовала позвонить, как доберёшься, и таскала из столовой своего медицинского колледжа пирожки с повидлом, и отбирала сигареты… «Это другая сторона солнца – она есть, просто обычно её не видно», - снова подумала Эсмеральда что-то странное, не своё. Но ей определённо нравились эти мысли. Она их собирала, как кубики рафинада, и пыталась разгрызть, наслаждаясь неприкрытой, какой-то порнографической сладостью слов не вслух. Яркие, бриллиантово-белые кусочки сахара, похрустывающие во рту. - Здесь такое место, что в людях постепенно проступает самое главное, основополагающее, - произнесла Анна негромко. Она уже допила чай и теперь сидела, обхватив себя тонкими паучьими пальчиками за локти. На ногтях у неё были нарисованы сизые незабудки, и ещё одна фиалка – на безымянном пальце. – Некоторые нервничают, пытаются удержать привычную маску, остановить метаморфозу. Эсмеральда, если ты страшишься самой себя – лучше увольняйся сегодня же. Я… слишком много видела, чтобы не сказать. Разбитые зеркала, покинутые комнаты, пропавшие без вести… милю Института одолевают далеко не все. - Да ладно… - неопределённо отозвалась на это Эсмеральда, посмотрев за окно, на полусонные сосны. - Куда деваться. Я привыкну быть тут, потому что у меня… а, неважно, - она махнула рукой с деланной улыбкой, сама себе не поверив. Анна чуть помолчала, задумчиво заплетая кончики своих удивительно белых волос в тонкие косички. На её лицо вновь легла мягкая улыбка – блик далёкого, но тёплого света. - Славно, если так, Эсмеральда Рейн, - она легонько дёрнула подбородком в подбадривающем жесте. - Если хочешь, приляг, отдохни… неделя дороги – это серьёзное испытание. Я тебе музыку устрою... Анна немного неуклюже слезла с постели, отряхивая подол голубого платья от хлебных крошек. Потом добыла из шкафа конверт со старой пластинкой и открыла лакированный проигрыватель. Игла послушно легла на винил, проигрыватель некоторое время похрустывал и потрескивал, словно колония сверчков на печи, а потом Эсмеральду обняло молчание. Всеохватное дыхание непроизнесённого. Ткань тишины некоторое время трепетала вокруг, а потом Эсмеральда скорее нервами, нежели слухом ощутила… голос. Голос, без слов говорящий с ней, только с ней одной, Эсмеральдой Рейн. На мгновение её охватил панический ужас, желание немедленно бежать прочь, прочь, как можно дальше от этого безмолвного монолога… а потом ресницы Эсмеральды сомкнулись, и она с блаженной улыбкой уснула в кресле, забыв обо всём. Голоса - Эсфирь, а… - голос Эсмеральды, даже не успев выбраться из неуверенного бутона губ, уже угасал. А после и вовсе иссяк, обратившись струйкой сигаретного дыма – так что Рейн не услышала саму себя. Шорох, с которым падают на подоконник из-за отворённой рамы сухие корольки, оставшиеся с августа, опутанные паутиной и особым сортом тишины. Шорох, с которым тихий песок равнодушно сыплется на крышку твоего гроба. Красноволосая лаборантка, что с кошачьей бесцеремонностью оккупировала кровать Эсмеральды, от этого шелестящего шороха чуть передёрнула плечами, но от своего занятия не отвлеклась. Сидя по-арабски и веером разведя пальцы правой руки, она сосредоточенно наносила тёмно-бордовый лак на короткие, слегка обкусанные ногти. Методично и очень аккуратно, слой за слоем, чуть прикусив угол нижней губы и забавно хмуря брови. Эсмеральде неизъяснимо нравилось втихомолку наблюдать за Эсфирь. За этой пряной резедой и текучей ртутью, так непохожей на неё саму – безгласную, кутающуюся в серую шаль, прячущую вороний взгляд за взлохмаченной чёлкой. Непохожей, а потому подсознательно притягательной. «Особенно сильно это пламя любит целовать слепых мотыльков», - подумало нечто инородное внутри Эсмеральды – то самое, что несколько часов назад предлагало ей на раскрытой ладони кубики сахара-рафинада, выдавая их за собственные мысли девушки. Эсмеральда рассержено тряхнула головой. Ей очень не понравился этот намёк, таивший в себе обманчиво-сладкий миндальный яд. Да ей и в принципе не нравилась иррациональная паутина из недомолвок и оборванных фраз, которой её оплели за ужином в «Эболе» новые коллеги. «Марципановые стервы с выбеленными лицами, - ноздри Эсмеральды зло раздувались, пока она вновь мысленно вглядывалась в оттиски памяти о недавних посиделках в кафе. - Ни одного прямого ответа на вполне конкретные вопросы! И всё хи-хи, всё шур-шур, взгляды – отравленные стрелы, улыбки – ласковые лезвия. Ну, хоть Эсфирь не такая. Эсфирь… такая Эсфирь». Эсмеральда и сама не осознала, в какой момент её внутренняя интонация неуловимо изменилась, став из гранёной, готовой рвать тонкую плоть – непривычно пришёптывающей, почти ласковой. Принесённая к изголовью спящего чашечка утреннего кофе с белым облачком сливок, обещающая удачный день. Или безмолвное прикосновение заботы, когда набрасываешь на озябшие плечи идущего рядом свою шаль. Всё это проступило в голосе Эсмеральды, проявилось в нём пока ещё смутными, неявными кадрами их (общего?) будущего, когда она повторила вслух, с той же неуловимой теплотой: - Эсфирь… прости, что отвлекаю тебя… - Ничего страшного, - та улыбнулась, поднимая тёмные и топкие, как октябрь, глаза на хозяйку комнаты. «Вот теперь я готова отозваться… на твой истинный голос, Эсме», - со сладким, мерцающим замиранием где-то в горле Эсфирь подалась вперёд, протянула руку через разделявшие их полметра и три миллиарда световых лет. Чуть коснулась вмиг окаменевшей от этого прикосновения скулы и улыбнулась ещё шире: - Ты спрашивай, Эсме, если тебе что-то непонятно. Я постараюсь объяснить тебе Институт. Поражённая Рейн замерла в кресле, уставившись куда-то мимо своей визави. То ли на осколок своего бледного лица в висящем наискосок зеркале. То ли в осенний Старогорск, оставленный ею, но упорно продолжающий преследовать, словно электрический пёс памяти. «Так, успокойся, - строго велела себе Эсмеральда и сжала на подлокотнике кресла длинные пальцы в латной рукавице самообладания, - ты просто… привыкла вечно забиваться в свой тёмный угол и смотреть оттуда букой. Расслабься. Не все же такие… обожжённые молоком». Она сглотнула свою неуверенность и посмотрела Эсфирь в лицо: - Спасибо. Вы с Анной так хорошо ко мне отнеслись, это… приятно. Очень приятно, и… - И очень непривычно? – тихо подсказала Эсфирь, вновь подавшись вперёд. Улыбка пропала с её лица, а глаза потемнели ещё сильнее, когда Эсмеральда почти против своей воли нервно дёрнула головой в безмолвном согласии. Они помолчали немного. Институт неспешно укутывал свой многоглазый лик в тёмную вуаль позднего вечера. Большинство сотрудников пило сейчас на ночь травяной чай – чтобы до рассвета спрятаться под одеялами в своих стеклянных снах без сновидений. Но отточенным за семь сезонов в Институте до хирургической остроты запасным инстинктом Эсфирь чувствовала, что самое интересное ещё только начинается. Только разрастается по стенам металлической повиликой, чтобы расцвести к полуночи. И сегодня они снова соберутся за старым флигелем - тянуть лакмусовые полоски из вздрагивающих от полнолунной лихорадки пальцев, провожать победителя, как в последний раз, и разлетаться по своим комнатам в страхе и надежде увидеть… Сердце. - Сердце? О чём ты? – удивлённо спросила Рейн, и только тогда Эсфирь с обморочной обречённостью осознала, что произнесла это слово вслух. Сцепила заметно вздрогнувшие пальцы, но ответила ровным, мирным тоном, словно бы о чём-то будничном: - Я о руководителе нашего НИИ, о Джеле. Мы называем его «Сердце Института», потому что это его истинная - и единственная – суть. Всё здесь именно такое, потому что здесь есть Джель… Она умолкла, понимая, что никаким словам не вместить в себя квинтэссенцию сумерек, пропитанных электричеством и любовью до такой степени, что от одного их вдоха сгораешь, как древний феникс. Не рассказать о красоте всего невидимого. Не объяснить прелесть входящего в тело, как в ножны, клинка внимательного взгляда. Не крикнуть о своём искрящемся, высоковольтном восторге от странствий на ту сторону привычной реальности. Этого никак не поведать – только взять за руку и повести за собой… - Это… его я слышу? – почти беззвучно вдруг спросила Эсмеральда, касаясь пальцами виска. – Словно мои мысли кто-то пропустил через мясорубку, сдобрил приправами и теперь подносит мне на блюдце. Или подманивает, оставляя на полу коридора дорожку из кусочков сахара-рафинада, мол, иди сюда… Рейн договорила и тут же испуганно посмотрела на Эсфирь, понимая, что сейчас её назовут как минимум мнительной истеричкой. Но красноволосая лаборантка молчала. Молчала, обратясь взглядом куда-то очень глубоко внутрь себя. Не шевелясь – лишь в гибельных глазах едва заметно подрагивали запятые пленённого света – и практически не дыша. В эти томительные вязкие минуты Эсфирь здесь не было. Она вместе с электричеством текла прочь по паутине проводов, стремясь незримо настигнуть ответы, сжать их в маленькой ладошке и, запрокинув голову, выдавить на язык колючий сок истины. Институт пел свои тёмные колыбельные, вил гнёзда в пламенных волосах Эсфирь, а где-то там, за корпуса и коридоры отсюда, далёким маяком мерцало Сердце… «Чего ты хочешь? – спрашивала Эсфирь. – Чего ты хочешь от Эсмеральды Рейн, заблудившейся в своих страхах, как в бесконечном дожде?». «Искренности… всего лишь искренности, Крылатая». Вдох-выдох, дна не видно, и тает под закрытыми веками матовый свет ламп в длинных коридорах административного корпуса… - Эсфирь!! – она моргнула, вначале увидев руки Рейн, вцепившиеся в её собственную, чуть повыше красного браслета на запястье. И только потом ощутила их стылый холод. «Так холодно бывает только в домах, где никто никогда не любил...». Эсмеральда чуть сильнее сжала пальцы: - Эсфирь… ты… что?.. - Всё хорошо, Эсме. Просто с некоторыми Институт действительно… разговаривает. Со мной тоже. Отпустив её, Рейн виновато уставилась на белые полукруглые лунки от собственных ногтей на тонкой руке Эсфирь. Сейчас они медленно наливались изнутри солёным пламенем, проступая всё ярче и ярче. - Прости, - глухо выговорила Эсмеральда. – Я… сильно испугалась. - Ничего, - Эсфирь подарила ей короткую, но успокаивающую, как валерьянка, улыбку. В одно лёгкое, неуловимое движение она соскользнула с постели и утекла в дверь, бросив через плечо напоследок: - А ты бы почаще разговаривала сама с собой… начистоту. Эсмеральда несколько туповато уставилась на эту фразу, лежащую перед ней на вытертом половичке. Потёрла висок запястьем; зевнула, вдруг и как-то сразу осознав, что у неё слипаются глаза, и пошла в душевую, старательно обойдя сказанное Эсфирью. «Ты не подумаешь об этом завтра, милая Скарлетт Рейн, - хрипловато прошуршало в её густых чёрных волосах эхо гаснущих по всему зданию с началом комендантского режима ламп, - ты не подумаешь об этом никогда…». Эсмеральда резко споткнулась на пороге собственной комнаты – и застыла, глядя, как длинный коридор общежития затапливает тьмой. Потом каркнула куда-то в пустоту «Заткнись!» и нырнула обратно – в свой привычно-вечный дождь. И если маленькая лампочка над притолокой могла бы перегореть ещё раз, она бы это сейчас сделала.