Институт: гостевая книга

Лакрица …сидя на сброшенной на пол подушке и скрестив по-арабски ноги, Мари попивала крепкий чёрный чай и то и дело таскала лакричные пастилки из круглой жестяной коробки на столике. Пастилки были в виде чёрных кошечек – сладость не для суеверных. Но не обитательнице шестьсот двенадцатой комнаты отказываться от найденного на пороге, на полосатом половичке, угощения. Чёрной лентой в белый горошек, которой была украшена коробка, Мари подвязала волосы, и стала из-за этого напоминать то ли Золушку, то ли ещё какую очаровательную замарашку из историй с непременным ever after. Вечер перетекал в ночь. Сверчок за старенькими ходиками усердно стриг пространство на тонкие ломтики. В это время ей всегда было как-то особенно уютно. Снаружи по коридору, поскрипывая деревянными половицами, проходили разные люди, и их голоса удерживали в равновесии хрупкий мир. Хотя они, естественно, ни о чём таком не подозревали. От очень горячего чая сладко и томительно ныли скулы. Порой Мари закидывала голову и созерцала собственную тень на побеленном потолке. Та вскидывала в приветствии правую руку, и над её раскрытой ладонью взлетали призрачные бабочки – те самые, что вылупляются из перегоревших лампочек. От шороха их крыльев пахло пеплом – или это из приоткрытой фрамуги, из трубы соседнего крематория?.. Пепел и лакрица как-то особенно подходили друг к другу. Сосредоточенно перекатывая во рту очередную пастилку, Мари вспомнила про королевство Снежной и блаженно прижмурилась. Пожалуй, это было самое спокойное место во всём Институте. Быть может, ближе к полуночи она выйдет прогуляться под падающими с невероятно высокого неба звёздами. И если в её зрачках отразится смазанный свет окон Королевства, Мари зайдёт на бокал латте со специями: согреть сердце и успокоиться. Мирта Андерсен привыкла подолгу не спать. Не как принцесса Анна, конечно, но неделя без сна не причиняла ей особенных неудобств. И сейчас, когда стрелки часов стремились к петле бесконечности, ошибочно принимаемой за восьмёрку, Снежная сидела на широком подоконнике, укутав длинные ноги белой юбкой, и заполняла журнал дежурств на следующий месяц. Сладкий сентябрь тихо целовал её платиновые виски ветерком из форточки. Впереди призрачными громадами вставали долгие зимние недели, и поэтому каждый день на столе Снежной добавлялось контрактов на поставку топлива: Институт, в улыбчивом лице своего торгового представителя Шарля Моллара, продолжал успешно продавать его окрестным регионам. Мирта тихонько усмехнулась, вспомнив воробьиные повадки Моллара: шаг с подскоком, манеру хватать всё без спроса, тёмные бусины блестящих глаз… и то, как отливала кровь от его щёк, когда он смотрел вдоль Красной мили, кутаясь в кашемировый пиджак. Миля завораживала, миля шептала. Даже здесь, в своём скромном кабинете на втором этаже, Снежная слышала её. Это трение крыльев мёртвых жужелиц, живущих за обоями… Мирта прерывисто вздохнула, и ей вдруг иррационально захотелось, чтобы к ней кто-нибудь пришёл. Шансы на это были невелики – простой люд в это время уже прочно укоренялся на тёплых кухнях или в холлах у бормочущих коробок телевизоров, а учёные ещё только входили во вкус перед очередным всенощным бдением. Быть может, Мари… - Встрепенулись тени, потёк свет, и где-то в глубине коридорных артерий забилось о стены эхо шагов. Снежная слишком поздно осознала, что стук слишком целенаправленный и уверенный для лёгких, замшевых шагов Мари, летавшей по-над полами… …призрачные бабочки, устав, спали в густых волосах, а Мари всё сидела с пиалой остывшего чая, глядя в перехлёст теней на потолке и вслушивалась в последние шорохи за дверью. Не в силах разорвать своё оцепенение, всё понимая и ни о чём не сожалея, она уплывала вслед за пульсом Института, а за окнами опадал на асфальт первый пепельный снег этого сентября – сладкий и тёплый снег со вкусом лакрицы. Шарманка …утро приходило под звуки шарманки, пересыпавшей жестяные звёзды детских надежд в вечном круговороте старинного вальса. Сочащееся розовой сукровицей небо, казалось, вот-вот выпадет из оконной рамы, разобьётся вокруг на сотни осколков с горьким вкусом грейпфрута. Канарейки ещё дремали на своих жёрдочках милыми и бессмысленными комками нежно-жёлтого пуха, когда Мари поднималась с постели, не столько по собственной воле, сколько вздёрнутая за шиворот шарманкой. «Ах, мой милый Августин», - выговаривала она бледными после долгой ночи губами с единственной капелькой крови на верхней – своеобразный реверанс, зеркальная улыбка, отражение в чужих глазах. И варила себе кофе в слегка помятой медной джезве, с удовольствием наблюдая за тем, как сплетается синее и рыжее в пламенную корону над конфоркой, как поднимается пенка… Аромат арабики скреплял её с реальностью нового дня, естественно и просто. Круглый Институтский «пирожок с никто» и пара чайных ложечек липового мёда. Мари подкрашивает губы у провала зеркала в прихожей, слизывая с них соль и рассеянно вслушиваясь в последние аккорды шарманки. Когда-нибудь… она выйдет навстречу этому слепому рапсоду с последней звездой во лбу, который каждый рассвет вздёргивает её на дыбу дня на пару с милым Августином. Выйдет, и тогда рикошетящий от институтских стен вальс остановится… замрёт, убитый выстрелом её взгляда в упор, прекратит рассыпать по полу жестяные надежды. И утро будет бесконечным, и канарейки не проснутся в своей клетке, и не придётся прятать кровь под помадой, и кофе перекипит через край, заливая пламя. Да, когда-нибудь… когда-нибудь, но не сейчас. С тихой усмешкой Мари целует своё отражение в щёку, прощаясь до вечера, и ступает в коридор ровно в тот миг, когда смолкает музыка. Вкус счастья Перепутанные оборванные провода в песке, нанесённом на керамические плитки пола - как водоросли после шторма. Они оставляют ржавчину на упорных пальцах. На подоконнике поджидают бутылка кефира и круглый Институтский пирожок с никто, а Мари сидит на корточках и, сердито отдувая с лица лезущую в глаза длинную чёлку, старательно распутывает провода. Ведь не бросишь же их здесь ржаветь и не выполнять своё самое важное предназначение… ну и что, что они царапают и пачкают пальцы, так что кровь перемешивается с ржавчиной (и превращается в октябрь снаружи). Они, они… щенки в темноте. Относительно чистым запястьем Мари слегка устало отирает лоб, вновь недовольно встряхнув головой. Какой свирепый ветер или чья безразлично-безжалостная рука сорвали эти провода с привычных мест и спутали в кошмарный клубок, затянули Гордиевыми узлами?.. Нет ответа. Но она поможет им. Ведь… - Теперь Вы понимаете, - Мари резко оборачивается на тихий, лишённый всяческого выражения голос, и обнаруживает, что у бутылки кефира и пирожка появилась компания по высиживанию подоконников. И тут же влипает взглядом в паутину линий на собственных ладонях – ей неожиданно делается просто невмоготу смотреть на этот силуэт, раз и навсегда пришпиленный булавками собственных обязанностей к застиранному заоконному небу из х/б. Пришпиленный ко всем этим стенам, к этому странному посмертию. Гибельно пересыхает горло. Сейчас бы глотнуть спелого, как февральский оттепельный полдень, кефира… но до вожделенной бутылки теперь дальше, чем до самого края Вселенной. В голосе Сердца Института проскальзывает тепло: - Вы здесь по воле желания внутри Вас, верно? Так зачем же сразу вычёркивать возможность пересечения параллельных линий? Особенно, если их провели несколько криво… здесь это закономерность, знайте. - Да… в Институте среди архитекторов действительно ходят легенды о существовании прямого угла… Мари не узнала собственного голоса, когда заговорила. Мари не чувствовала собственного тела, когда всё-таки вставала, распрямляясь. Мари не осознавала, какая сила сейчас управляет ею – сама бы она, скорее всего, просто сбежала, оставив круглый пирожок на растерзание дерзким воробьям. Ржавые провода на полу шевельнулись вместе с ней, тянясь следом за полными желанной солоноватой влаги запястьями – как нити марионетки, только наоборот. И зрачки её взрезало лезвием полуулыбки узких губ – насквозь. - Теперь я понимаю, - подтвердила Мари, скрещивая руки, по которым вилась металлическая повилика, пускающая синие искорки разбуженной жизни. – Теперь я понимаю, Сердце. Да, Вы бы выбрали иную участь, будь на то Ваша собственная воля. Но всё же... Вы желаете вновь и вновь ощущать спелый вкус счастья, которое приходит в Институт, когда всё свершается правильно. Сладкий и солёный вкус, обволакивающий облаками… как февральский полдень и как октябрьский кефир. - Аминь. И они вместе протянули руки навстречу своим чужим судьбам, продолжая осторожно распутывать.