Иллиария - мир объединенных земель.

Карета неспешно катилась по довольно-таки узкой, но при том очень ровной дороге — тракт для почетных и тайных гостей Рьёльхена был сделан на славу, что создавало значимость подобных гостей для правителя. Тогда юный адмирал Эрингтон еще не знал, что практически все дороги княжества, а тем более столицы, сделаны идеально и сам князь лично отслеживает, чтобы состояние все дорог поддерживалось на должном уровне. За окном кареты сначала мелькали самые обычные одно и двухэтажные домики простых людей, в основном тех, кто занимался исключительно рыболовством. Во дворах таких домиков были развешаны рыболовные сети, по всем улицам то и дело сновала ребятня возраста примерно от четырех до девяти лет, Несколько таких ребятишек некоторое время бежали рядом с каретой, махали руками и кричали что-то приветственно-веселое, а отстав, провожали взглядом и махали вслед удаляющейся карете. Вольфган внимательно наблюдал за юным адмиралом, который отодвинув шторку, помахивал ребятишкам из окна и приветливо улыбался, отвечая им взаимностью. Это невольно вызывало у рьельхенского дьявола теплую улыбку, что так надежно пряталась в уголках его губ. Городская часть плавно перетекла в обширные поля, что уже были засеяны, а далее — в редкий лес, вознесшийся по обе стороны от дороги. Кто бы мог подумать, что здесь, в самой самой северной точке северной страны может быть столько зелени и расцветающих деревьев. Растительность и вся природа Рьельхена резко отличалась от того, что Хольгер привык видеть в Эллере, иной климат делал эти две страны так непохожими друг на друга. Здесь в лесах преобладали хвойные деревья, они погружали дорогу в тень даже в самый солнечный день со создавали ощущение, пугающее особо впечатлительных гостей. В целом же зацепиться взглядом было не за что — Драконий тракт огибал основную часть города и проходил лишь через его окраину, отчего оценить весь город юноше не представилось возможности остановить взгляд хоть на чем-то. Вальдерз взял это себе на заметку — как только гость достаточно поправится, небольшая прогулка в самый центр столицы и знакомство с культурой, архитектурой и жизнью Рьёльхена определенно пойдет ему на пользу. С этой мыслью он глянул за окно — они приближались к развилке дорог, Драконий тракт шел немного правее, карета же свернула налево — особняк адмирала Вальдерза был так же удален от жилых районов, как и сам замок — морской волк на суше ценил одиночество и логово к этому располагало. -Почти приехали. Держись, сейчас немного потрясет. — коротко объявил Вольф. Карета закачалась, проваливаясь колесами то в одну, то в другую небольшую ямку — дорога перестала быть такой ровной вскоре после того, как они свернули с основного тракта, но при этом она и перестала идти под гору — далее гостя везли уже по прямой. Лес снова заканчивался, если не сказать, что обрывался резко и вскоре показался одиноко стоящий особняк, главный фасад которого был обращен к дороге, задний — к обрыву, внизу которого билось о скалы море, с торца же особняк почти упирался в скалу. Таким образом логово рьельхенского адмирала было открыто семи ветрам, лишь с северной стороны от суровых зимних ветров его оберегала высокая скала. Сам особняк ничем особенным не выделялся — типичный для Рьёльхена стиль постройки, здание из серого камня, скатная крыша, из которой вырываются вверх две каминные трубы. В центральной части, рядом с входной дверью, окна узкие и длинные, там, по всей видимости, располагался холл, в котором солнечный свет не слишком был необходим. С левой стороны от особнякам располагалась еще одно небольшое строение, но выполненное уже из дерева. Это была небольшая конюшня вмещающая всего несколько лошадей и имеющая небольшое помещение для запасов корма и хранения сбруи. Дорожки двора были вымощены камнем, подобно центральной площади, остальная же территория представляла из себя газоны, на которых уже совсем недавно выросла новая нежно-зеленая трава. Вся территория особняка обнесена забором с кованными арочными воротами, в который прямо сейчас и въехала карета с гостем. Ворота тут же закрыл пожилой мужчина в простом скромном костюме. Кучер остановил лошадей совсем рядом с крыльцом и Вольф тут же распахнул двери кареты, подставляя Хольгеру плечо — дорога определенно утомила юношу и как бы он не отнекивался, мужчина все ж таки взял его под локоть, помогая сначала выбраться из кареты, а затем и преодолев несколько ступенек, войти в дом. Следом за ними вошел и тот самый пожилой человек, что закрывал ворота. Он предложил кучеру войти в дом и немного отдохнуть с дороги, прежде чем отправиться дальше, в княжеский замок, и легко кивнул хозяину дома. -С возвращением, Вольф. Адмирал приветственно кивнул и обвел рукой холл своего дома, обратившись при этом к своему гостю. -Добро пожаловать в мое логово, адмирал Эрингтон. Последний в свою очередь вежливо осмотрел дом, но не впечатлился по той простой причине, что был без памяти влюблен в корабли, о чем — не без насмешливости в голосе — тут же сообщил адмиралу: -Очень мило, но по сравнению с „Эдельвейс“ — лачуга. Лицо находившегося поблизости слуги вытянулось, и он с ожиданием посмотрел на хозяина, ожидая, видимо, увидеть, как тот расквитается с языкастым пленником. А Хольгер только безмятежно улыбался, глядя на адмирала так, словно они были наедине и в самом приятном месте, какое только можно вообразить. Вальдерз весело рассмеялся, услышав замечание на счет своей „лачуги“ и только махнул рукой. -Да, юный адмирал, Вы правы. Сам каждый раз думаю так, когда возвращаюсь на сушу. Однако, мне приятно, что мой возлюбленный „Эдельвейс“ заслужил комплимент из ваших уст. — он легко сделал полупоклон и продолжил. -Осмелюсь предложить Вам отужинать со мной сегодня вечером, после того, как отдохнете. -Как я могу отказать вам? К тому же, ужин в вашей компании — честь для меня. Полагаю, мне нужно привести себя в порядок, чтобы соответствовать вам? -Соответствовать мне? — переспросил Вальдерз с искренним недоумением на обветренном загорелом для северянина лице. — Адмирал, я вас умоляю, обойдемся без этого. Для вашего же комфорта Вам подадут чистую одежду и приготовят купальню. Чарльз, распорядись. — кивнул вдруг тому самому седоватому мужчине, судя по всему являющемуся дворецким в особняке рьёльхенского адмирала. Слуга удалился и Вольф как радушный хозяин предложил Хольгеру пройти в гостиную, пока Чарльз отдаст распоряжение остальным слугами подготовить купальню и комнату для гостя. Юноша проследовал за хозяином дома и, сам того не ожидая — и скорее раззадоривая адмирала своими дерзкими, но честными репликами, чем действительно пытаясь поддержать разговор, он тут же получил еще один комплимент — и в которой раз поразился Вольфгану Вальдерзу, который с каждым мгновением располагал к себе все больше и больше. -Как ваш… вынужденный гость (так Холе умело заменил слово „пленник“, которое было унизительно для одного из них и неудобоваримо для другого), что ни в коей мере не умаляет моего желания находиться в вашем обществе, я считаю своим долгом предупредить, что приняв одежду, чтобы не шокировать своими лохмотьями окружение доблестного адмирала Рьёльхена, я оставлю на виду герб своей страны, — это могло бы сойти за настоящее нахальство, не будь они оба адмиралами, свято чтящими присягу. Даже будь поражение Хольгера честным и окажись он пленником на всех законных основаниях, он имел право носить герб до последнего — и тот, кто рискнул бы лишить его этой возможности. грубо нарушил бы военный этикет. В конкретном случае Хольгер не сомневался, что адмирал и не ждет от него иного, но как джентльмен он должен был уведомить своего пленителя о подобном. Вольф не ждал от юноши подобных слов, скорей даже и не мог предположить, что тот решит предупредить его о своим подобных намерениях, а оттого во взгляде адмирала проскользнуло легкое удивление, но брови его ничуть не приподнялись. Лишь легкий кивок последовал далее и спокойный, как море в штиль, голос мужчины. -Я не отнимал у Вас этого права, адмирал. Как и Вашу свободу. — здесь не было ни тени улыбки, он говорил искренне, как считал сам, не лукавя и не бросая ничего не значащих слов. — Вы отправитесь домой, как только я сочту Вас полностью здоровым и готовым отправится в плавание к родным берегам. А герб вашей страны на подаренных Вам одеждах — все равно что флаг для корабля. — дальше он продолжать не стал и позволил Хольгеру додумать самому, ибо был уверен, что юноша додумает все как надо. Время за разговорами шло так быстро, что Холе не успел опомниться, как дворецкий вновь вклинился и коротко кивнув хозяину, доложил что все готово и гость может отправиться умыться и отдыхать. -Благодарю, Чарльз. — Вальдерз с легкостью поднялся с кресла, шагнул ближе к юноше и положил мозолистую горячую ладонь на его плечо. — Я покину Вас, мне нужно написать пару важных писем. Чарльз покажет Ваши апартаменты и проводит до купален. Отдохните хорошенько, аррен Эрингтон, жду Вас вечером за ужином. — с эими словами Вальфган Вальдерз покинул гостиную. Красивая резная, но тяжелая дверь плавно закрылась за ним, адмирал поднялся по деревянной лестнице с резными перидами на второй этаж и скрылся в своем кабинете, на какое-то время отделяя его от всего внешнего мира. Дело было даже не в важных письмах, но это понимал только Чарльз, знавший своего аррена не год, и не пять, и даже не десять, потому старый дворецкий качал головой, в этом его жесте было что-то наставительное. -Аррен совсем себя не бережет, а потом тяжело болеет. — ненароком обмолвился пожилой мужчина. Судя по выправке, бывший военный, но давно отошедший от подобных дел и теперь заправляющий всем в доме. — Идемте, аррен Хольгер, я покажу вам все. — и практически не оглядываясь, уверенный в том, что гость последует за ним, направился из гостиной, ведя по лестнице на второй этаж. Так странно, но юноше потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить значение иноземного слова „аррен“ — и поначалу он слегка удивился — до сего момента Вольфа вполне устраивало обращаться к нему „адмирал“. В крайнем случае, оба, признавая в друг друге равного себе, могли даже обращаться друг к другу просто по именам. Но вот он остался наедине с дворецким — и понял тогда, что это внезапное „аррен Эрингтон“ было направлено на самом деле вовсе не ему, а Чарльзу, словно невидимая подсказка о статусе юноши и о том, как следует с ним обращаться. Обратись к нему Вольфган с привычным „адмирал“ — это лишь подчеркнуло бы положение пленника, а так он действительно гость, причем весьма почетный. Невольно восхитившись изяществом манер Вальдерза, юноша поднялся и последовал за дворецким, удивленно вспыхнув сине-зелеными глазами. Он точно помнил, что Вольф не упоминал его имени. — Вы знаете, как меня зовут? — и тут же мысленно прикусил язык: так по-детски прозвучал этот вопрос. Почти все время проводивший в море, Хольгер отвыкал от светского общения, несмотря на блистательное воспитание джентльмена. Именитому дворянину (каким ему наверняка и следовало казаться в чужой стране) не пристало удивляться тому, что слугам известно его имя — это в порядке вещей. Но Хольгер был юн, к тому же воспитывался в семье адмирала Эрингтона, потому многие из „светских уловок“ обошли его стороной. Подумав с секунду, он решил, что это никакая не ошибка - да, он дворянин, но он слишком молод для подобной известности, так что его удивление понятно. Тепло улыбнувшись милому старику, он отвесил короткий поклон, каким приветствовал бы дворянина своего ранга. — Благодарю Вас, Чарльз, вы очень любезны. По дороге он не удержался и задал вопрос, волновавший его с первого же взгляда на дворецкого Вольфа: — Вы бывший военный? — это было интересно: подобные люди обычно не занимались такой работой, но кто знает, что связывает их с адмиралом Вальдерзом. Холе пришло в голову, что старый слуга мог бы многое поведать о своем господине, его даже спрашивать не придется — к тому же это было бы недостойно дворянина — тот расскажет все сам, взять бы эту случайную реплику, брошенную вслед Вольфгану. стало быть, адмирал часто болеет? Надо же, по нему не скажешь.. — Любезность здесь не причем, юный аррен. — отозвался вдруг пожилой дворецкий, который, казалось, не был особенно словоохотливым. — Я с уважением отношусь к адмиралу Вальдерзу и его гостям. — Чарльз шел чуть впереди и видеть его лица Холе не мог, но если бы видел как в момент его вопроса зажглись глаза мужчины. Сделав довольно продолжительную паузу, он со вздохом ответил на заданный юношей вопрос. — Вы правы, я — бывший военный и служил еще отцу Вольфгана, а после служил и вместе с ним самим, когда до звания адмирала ему было еще как до края света пешком. — дворецкий улыбнулся несколько сдержанно, но тепло. Интерес и любопытство юного гостя он видел чуть ли не насквозь, многолетний опыт старого морского волка редко когда подводил. И что касается Чарльза, то он неплохо знал, в какой ситуации стоит вставить слово, а в какой — лишь пустить легкую тень намека. — Я служу в этом доме с того момента, как ушел в отставку. Так сложилось, что собственного дома я не нажил за всю свою жизнь, то родными стенами для меня стал дом адмирала Вальдерза. Сам он и прежде-то не слишком часто бывал здесь, а последние несколько лет все больше проводит в море, подальше от этих самых родных стен. — мужчина как будто бы вспомнил более ранний вопрос гостя и одарив его легкой улыбкой сквозь седую бороду, качнул головой и прищурился. — Знаете ли, юный аррен Хольгер, даже если бы я не знал Вашего имени, то Ваше лицо я узнал бы из тысячи. На зрение и память я, к счастью не жалуюсь, лицо Ксавье Эрингтона стыдно не знать уважающему себя моряку, тем более когда нередко видишь его в доме своего хозяина. — голос старого капитана был ровным, словно море в полный штиль, но на дне этого самого море лежало нечто, за что можно было ухватиться, чтобы развязать, казалось бы, крепко связанный узел. — Мой отец бывал здесь? — с крайним удивлением спросил он, поднимая глаза на старого слугу. — Но адмирал Вальдерз говорил, что они не имели чести познакомиться лично, пересекаясь только в боях. В воздухе пахло тайной, и юное сердце Хольгера тревожно забилось. Он еще не успел насытиться духом приключений — и скорее всего, не сможет никогда. даже разбитый и лишившийся всего, он сохранял бодрость духа и жажду действия, в этом Вольф не ошибся. — Адмирал лукавит, юный Хольгер. — с какой-то кошачьей улыбкой ответил старый капитан, погладив задумчиво седую бородку. — Ваш отец был нередким гостем в этом доме и с адмиралом Вальдерзом их связывает нечто большее, чем просто знакомство. Да что говорить, уверен, Вольфган найдет время, чтобы рассказать Вам об этом, не торопите события, аррен. — Чарльз словно поставил точку и дал понять, что на более на эту тему он говорить не станет, не то решив, что взболтнул слишком много, не то намеренно подкинул юношу адмиралу Эрингтону пищу для размышления. Тем не менее, все оставшееся время, пока Чарльз показывал гостю что и где находится в дома адмирала, подбирал подобающую для юноши одежду, они обменивались лишь ничего не значащими фразами, говорили о каких-то мелочах, о которых позже может быть даже и не вспомнят вовсе, одним словом поддерживали непринужденную беседу, чтобы не возникало неловких пауз. Впрочем, трудно сказать, что общение было в тягость обоим, надо сказать, что общий язык Хольгер с пожилым дворецким нашел быстро, несмотря на то, что они были людьми совсем разных поколений, что-то общее в них все же нашлось, вероятней всего связующим звеном стало море. Спустя примерно полчаса юноша уже осматривал подаренный ему костюм. Он решился отказаться от бирюзового камзола — почему-то казалось, что адмирал и дома придерживается несколько неформального стиля, а Хольгер считал, что гость должен соответствовать хозяину, к тому же этот атрибут одежды давил в плечах, тревожа рану. Свои отросшие за время плавания рыжевато-каштановые волосы, тщательно промытые шампунем на травах, он аккуратно перевязал атласной синей тесьмой. И довершила его образ потрепавшаяся широкая алая лента с вышитым на ней золотом гербом Эллеры — ее он повязал на правое предплечье. Спустившись к ужину, он заслужил оценивающий и чуть насмешливый взгляд Чарльза, который объяснился уже спустя пару минут, когда явился сам Вальдерз. Хольгер скрыл улыбку — он угадал, адмирал не сторонник парадных одеяний, и значит он правильно сделал, отказавшись от камзола. Вольфган был одет прямо сказать обычно, простая темно-синяя рубашка, две верхние пуговицы которой были расстегнуты, незамысловатые темные брюки и низкие сапоги — все это можно было назвать домашней одеждой, в такой не ходят на приемы, не встречают гостей, но адмирал умел подать себя на должном уровне даже в ночной рубашке, в этом можно было не сомневаться. — Прошу простить мою задержку, надеюсь Вы не успели заскучать? — оказавшись рядом с Хольгером, он слегка склонил голову в легком приветствии, чем просто желал доброго вечера. — И я смею надеяться, Вам достаточно уютно в моем доме, чтобы из него не хотелось сбежать. — легко улыбнулся Вольф, жестом руки пригласив своего гостя занять место за столом и не раздумывая, занял свое обычное место. Хольгер поднялся, склоняя голову в ответном приветствии, но выглядел слегка рассеянным — за время, что оба они отдыхали, юноша о многом успел поразмыслить и до сих пор не мог отвлечься от задумчивости. Потеря корабля, предательство, подозрение, павшее на Винсента - о, тем для раздумий вполне хватало. Кроме того, его крайне занимала оброненная Вольфом фраза о его свободе. Неужели адмирал и правда намерен так просто отпустить его и лишь забота о здоровье юного Эрингтона останавливает его? Сейчас Вальдерз не давал своему гостю возможности задуматься об этом, он пригласил Хольгера сесть за стол, дав возможность тому выбирать любое удобное место, сам же хозяин дома устроился на своем привычном месте, во главе стола. Дворецкий и слуги были отпущены ужинать и отдыхать, Вольфган сам разлил по бокалам вино, „Морскую кровь“ пятидесятилетней выдержки — адмирал полагал, что сегодняшний вечер особенный и для него и для его гостя. — За то, что судьба свела нас! — весело произнес и отпил всего несколько глотков из своего бокала. Однако за излишней и как-то наигранной веселостью стояло нечто, что Вальдерз не слишком-то хотел показывать кому-либо, тем более желанному гостю, но нездоровый блеск в глазах было — Адмирал, я напомню Вам, что Вы как мой гость, можете просить меня о чем угодно, я исполню Вашу просьбу по мере своих сил. — Ваш дом так же гостеприимен, как и вы сами, — вежливо отозвался он, успев занять место напротив адмирала и поднял свой бокал.. — Благодарю вас за заботу и обходительность, адмирал. Ему показалось, что оба они обмениваются дежурными фразами, за которыми уже не угадывалось той искорки, что озаряла их общение все это время. Вольф выглядел…странно, хотя Хольгер не мог сразу сказать, в чем дело. только вот от его внимания не ушел один факт: Вольф поднял бокал с недюжинной веселостью, словно бы услышал мысли юноши, и будь на месте Эрингтона кто-то другой, то бы принял игру за чистую монету, но в свои 19 Холе знал и пережил многое из того, что и не снилось опытным мужам. Резко отодвинув стул, он поднялся, обошел обеденный стол и приблизился к Вальдерзу, сведя брови на переносице. — В данную секунду я бы попросил вас вызвать врача, только он нужен не мне. Адмирал, я лишился матери в 4 года, а отец проводил все время в море. Меня воспитывала вся улица и потому к 16 годам, когда пришло время сменить моего бедного отца на посту, я овладел уже мастерством музыканта, лудильшика…и фельдшера. У вас все симптомы донной лихорадки, хотя я ума не приложу, как вы умудрились ее подцепить. Обычно она начинается, если человек, будучи даже слегка простуженным, ныряет в море, но вы же не купались во время битвы? — глянув на встревоженного Чарльза, Холе заговорил вдруг тем четким и звучным голосом, что заставлял его матросов идти за ним в самое пекло. — Чарльз, таз с горячей водой, сашир-траву* и полотенца. А вы, — он сжал плечо явно задумавшего сопротивление адмирала, — будете делать все, что я скажу, иначе, клянусь, вы оскорбите меня…а я же ваш гость, — с ехидцей напомнил юноша, сверкнув глазами. Адмиралу ничего другого не оставалось, кроме как теперь сдаться в „плен“ своему гостю. в уголках губ проскользнула легкая полу-улыбка, отнюдь теперь не дежурная, а самая что есть искренняя, какую Хольгер увидел на корабле. Скрывать тот факт, что его одолевает недуг, Вальдерз даже не пытался, с его стороны это выглядело бы плохой игрой не самого талантливого актера, он лишь рассеянно скользнул взглядом по юноше и легко качнул головой. Краем глаза Вольф заметил, как Чарльз едва ли не сорвался с места, дабы исполнить просьбу юного гостя, которого и видел-то первый раз в жизни. — Похоже, я позволил Вам чуть больше и подпустил чуть ближе, чем следовало. — вдруг заговорил Вольфган. Словно как ни в чем не бывало, он допил вино и поставил бокал на стол, глубоко и хрипло вздохнув.- Впрочем, не скажу, что я об этом пожалел, адмирал. — он одарил Хольгера почти по-отечески теплой улыбкой. — Присутствие здесь лекаря вовсе не обязательно, ничего нового мне он не скажет. Не тревожьтесь, Хольгер, мне достаточно вашей теплой компании, лекарства и того, что вы уже велели принести. — пожав печами, мужчина плеснул себе в бокал еще вина, но отпил всего глоток, поднял на Холе серьезный взгляд, не позволив тому что-либо сказать. — Нет, адмирал, я не нырял во время боя. — замолчал ненадолго, отвлекаясь на очередную порцию вина. — Но в одном Вы правы, окунуться той ночью мне довелось. Когда „Астарта“ пошла ко дну. — после этих слов повисла долгая пауза, которая могла показаться целой вечностью. В глазах юноши вдруг разыгралась целая буря эмоций, та буря была сродни иной, что каждый из них видел в море. -Адмирал, — звонким, чуть дрожащим от волнения и потрясения голосом проговорил юный Эрингтон. — Я не знаю, за какие мои заслуги Провидение послало мне вас, но все сокровища мира не сравняться с тем, что вы сделали для меня. Надеюсь, у меня еще будет возможность вернуть вам этот долг. В подтверждении этих слов Вольфган кивнул. -Вернуть долг у Вас непременно еще будет время, а сейчас, раз Вы намерены занять врачеванием, пожалуй, пройдемте лучше в гостиную. — рассеянным взглядом проследил, как и без того обычно молчаливый отставной капитан молча покинул их, неплотно прикрыв за собою дверь. Этот человек достаточно хорошо знал адмирала Вальдерза и, разумеется, знал истинную причину его недуга, но, по определенным же причинам, молчал. Чарльз хранил любые тайны, как свои, так и чужие, под крепким замком и открывал их лишь в случае крайней необходимости, сейчас же он придерживался исключительно того мнения, что если же Вольф пожелает, что его гость знал больше, то расскажет об этом сам. Он поднялся с такой легкостью, словно прямо сейчас был готов вскочить на коня и мчаться в порт, прыгнуть на собственный корабль и отдать приказ отчаливать. Однако, вся эта легкость скрывала за собой истинну, которую Хольгер все же успел раскусить, подумать только — этот юноша знает и видит больше, но только если это касалось кого-то, а не его самого. Жестом Вальдерз пригласил гостя пройти в гостиную, комната была смежной со столовой, так что далеко идти не пришлось, но опроследовав за хозяином дома Хольгер словно попал в какой-то другой мир. Гостиная показалась ему самой „живой“ комнатой во всем доме, по крайней мере из тех, в которых он успел побывать, судя по всему, адмирал, будучи дома, проводил большую часть времени именно здесь. По крайней мере, именно такие выводы пришли ему в голову, как было на самом деле он не знал и не был намерен спрашивать. Еще один приглашающий жест и хозяин дома предлагает гостю занять место в уютном кресле, у растопленного камина, сам же Вальдерз возвращается в столовую, чтобы прихватить бутылку вина и кубки, а возвращаясь, занимает место в кресле поближе к камину, наполняет кубки и ставит их на низкий столик темного дерева, стоящий аккурат межде кресел. Все время, пока Чарльз отсутствовал, Вольф не проронил ни слова, только лишь неторопливо смаковал вино, периодически внимательно взглядываясь в него и погружаясь в собственные мысли. Мог ли он представить, что однажды порог его дома переступит сын его верного друга и вынужденного врага? Было время, задолго до начала этой войны, он допускал эту мысль достаточно часто, но война меняет все планы и спутывает карты, заставляя играть по своим правилам. Вальдерз принимал чужие правила, но при этом создавая для себя лазейки — в свое время он научился этому у человека, ставшего ему и братом и отцом, когда Вольф, будучи ребенком, остался один на всем свете и кроме себя был никому не нужен. Именно тогда в его жизнь вошел, нет, не вошел, ворвался как ураган человек, которому он был обязан жизнью и всем, что имел сейчас. Болезненно поблескивают глаза адмирала, но внимательно наблюдают за юным гостем — Хольгер между тем тоже был погружен в свои мысли. Что сейчас творится на душе у юноши, Вальдерз знать не мог, разве что только догадываться по выражению его лица, взгляду, легкой напряженности юношеских, но уже довольно крепких плечах, на которые легла непростая ноша. В какой-то момент пересеклись их взгляды и у Хольгера в груди защемило. Он вдруг снова так остро осознал, что его отца и Вольфгана Вальдерза связывали узы юношеской дружбы, а, во-вторых, что, то, на чем сейчас задерживается его взгляд в этом доме, хранит, возможно, память о его отце — даже спустя столько лет. Юноша почувствовал как горечь подкатывает к горлу — за три года боль потери лишь слегка притупилась, но не утихла, и поспешил уединиться в купальне. Он не понимал одного — почему Вольф не сказал ему всей правды? Подумав немного, он нашел лишь один ответ — адмирал не хотел смущать своего врага, предоставляя тому право самому определяться с отношением к нему и сохраняя необходимую дистанцию. Было так легко заставить сердце молодого адмирала дрогнуть в часы величайшей потери —, но Вольф не желал, чтобы он терял боевой дух. Долгую тишину нарушили тихие, но уверенные шаги — в них угадывалось, что Чарльз немного прихрамывает на правую ногу, совсем чуть-чуть, но от внимательного и наблюдательного Хольгера этот, казалось бы, неважный факт, почему-то не ускользнул. Мужчина прошел ближе к Вальдерзу и поставил таз с теплой водой, полотенца и небольшой мешочек с травой передал Хольгеру, получив от него короткую, но полную чувств благодарность, после чего счел, что его миссия на этом выполнена. -Если я понадоблюсь, адмирал, я буду у себя. — к кому именно из двоих адмиралов обращался Чарльз, было сказать не то, чтобы трудно, скорей невозможно, в действительности же его слова были обращены к ним обоим. Уже повернувшись и выходя за дверь, пожилой мужчина не удержал легкой, но добродушной улыбки. -В этот дом, наконец-то, снова вернулась жизнь. — пробормотал сам себе отставной капитан и неторопливым шагом направился прочь, сомнений в том, что два адмирала, вынужденные быть врагами, найдут общий язык. Юный адмирал Эрингтон принялся за дело немедленно, его брови были чуть заметно сведены, а на лбу появилась легкая морщинка — юноша незаметно для себя хмурился, являя собой образец сосредоточенности и Вальдерз вот уж в который раз не отказывал себе в удовольствии наблюдать за своим гостем. А тот в свою очередь рассыпал часть травы из льняного мешочка по полотенцу, предварительно смочив его в горячей воде, еще часть порошка была смешана с вином в кубке Вольфа, после чего придвинул его ближе, молчаливым жестом указывая, что ему стоит это выпить, после чего с видом строжайшего лекаря посмотрел на своего новоприобретенного пациента с уже заготовленным приказом на губах. -А теперь снимите вашу рубашку, сударь, я намерен избавить вас от этой дряни… — оценив собственную фразу, он усмехнулся. — Я не о рубашке, разумеется. Когда Вольф выполнил его указание, он обвязал грудь адмирала смоченным в травяном настое полотенцем и стащил со спинки его кресла одеяло, вероятно лежащее здесь зачем-то всегда, возможно его положил сюда предусмотрительный Чарльз, будучи человеком пожилым, наверняка зачастую он кутался в него. Закутав мужчину, как капусту, Хольгер сам подбросил дров в камин, не желая лишний раз гонять старика и недолго думая уселся прямо на пол у ног адмирала, чтобы не отходить от него далеко. -Компресс надо будет менять через каждые полчаса, — проинформировал он с абсолютно невозмутимым видом, хотя несомненно, адмирал Эллеры, сидящий у ног адмирал Рьёльхена — довольно редкое зрелище. — А чтобы вы не померли со скуки…я сыграю вам, — он порадовался, что захватил с собой лютню и тут же принялся настраивать инструмент, благо вода не повредила эту красавицу. Проведя рукой по струнам, он задумчиво посмотрел на Вольфа, чуть шевеля губами, будто сочинял на ходу, а потом, решившись, заиграл, отдаваясь своей стихии, и его молодой, сильный голос разносился по залам особняка, тревожа старых призраков и едва не оживляя картины на стенах. — Мы странно встретились, но, видимо — судьба. А если нет, не все ль равно, ну право! Свела нас с вами давняя борьба, Где как всегда как минимум — две правды… В моей — огонь, а в вашей — глубина. За мной — пол-мира, с вами — что осталось. Ну как тут выбрать — солнце иль луна, Лихая же дилемма нам досталась… Стреляйте, сударь, делайте ваш ход! Я не устал снимать пред вами шляпу. Я лишь надеюсь, снова повезет — И никого смерть не сожмет в костлявых лапах. Кому-то золото, кому-то — только медь. А с вами нам досталось только море. Не бойтесь ранить — бойтесь не задеть! Иначе пожалеть придется вскоре. Пока есть время мира — есть вино. И с вами в сладость даже пораженье. Без войн спокойно —, но мы все равно Всё грезим о грядущих столкновеньях. Холе допел и замолчал, удерживая звенящую струну и почему-то не поднимая глаз на своего доблестного врага — отважный адмирал, решительный воин, отчаянный витязь своей страны, он… смущался, открывая душу в песне и ожидал реакции, замирая от волнения. И конечно же по этой причине он не видел сейчас того выражения лица, что было на лице Вальдерза. Тепло камина, компресс, выпитое зелье приносили свои плоды — Вольф ощущал в теле приятную слабость, а в душе разливалось тепло от прозвучавшей песни. -О вашем голосе ходят легенды, адмирал и я безмерно счастлив лично убедиться в одном: слухи более, чем правдивы. — произнес мужчина негромко, его глаза все еще были прикрыты, а голова запрокинута, мыслями он отчасти был здесь, а отчасти все еще блуждал где-то в собственных воспоминаниях. Призраки прошлого оживали на глазах, пусть не было видно их, но присутствие их ощущалось так явно, будто бы прошлое на самом деле возвратилось. А где-то в дальней комнате, казалось, звучал веселый смех Эрингтона-старшего и Хольгер мог бы поклясться, что слышал его собственными ушами. К голосу Ксавье присоединялись множества других, что не было удивительно: когда-то в этом особняке проходили пышные вечера, были смех, веселье, звон клинков и бокалов, вино рекой и многое другое, что бывает в благородных домах обычно. Песня закончилась пару минут назад, но тем не менее она все еще звучала не только в гостиной, но и во всем доме. Вольф чуть подался вперед и склонился, взгляд его был направлен в лицо юноши. Сколько нежности были в том взгляде темных глаз, так теплые прибрежные волны ласкают круглые горячие камешки, плавно перекатывая их. -Адмирал, должен сказать, Вы не только званый гость в моем доме, но и в моей жизни. — крепкая мужская рука легла на плечо Холе и сердце его защемило от внезапно хлынувших из музыки воспоминаний, благодарности и признательности, и было в этом ощущении что-то еще, неуловимое и эфемерное, как бриз над океаном, он сам еще не понимал природы своих чувств, но совершенно определенно они относились именно к Вольфгану Вальдерзу. Этот человек захватил его воображение, и каждая новая грань, открывавшаяся Хольгеру в образе адмирал Рьёльхена поражал до глубины души. Наверное, рядом с таким человеком любой должен был ощущать себя особенным — и Холе признался сам себе, что готов из кожи вон лезть, чтоб раз за разом слышать от Вальдерза слова похвалы и уважения. Медленно, будто с недоверием, Эрингтон приподнял голову, в полутьме, разбавляемой лишь светом огня в камине, его аквамариновые глаза сияли, как драгоценные камни. -Я счастлив слышать это от вас, адмирал, — негромко произнес он, зачем-то вцепившись в лютню так, будто боялся, что его руки могут дрожать. Но через мгновение к его взгляду вернулась твердость, а к выражению лица — непримиримость. Легко поднявшись на ноги, он глянул на Вальдерза сурово и улыбчиво одновременно. — Пора сменить компресс. Вольфган только хрипло рассмеялся и махнул рукой, смерив юношу добродушным взглядом, отдавая себя на его милость, как самый послушный пациент хорошему лекарю. Хольгер вновь перевязал грудь адмирала травяными полотенцами и закутал того в одеяла. Пристроившись с лютней на подлокотнике, он подумал и заиграл одну из тех баллад, что писал, вдохновленный древними легендами о королях и героях, блистательных, как и их подвиги. Юношеское воображение рисовало ему красочные сцены отчаянных поединков, пылких признаний и нерушимых клятв; как и во всяком романе, все было до удивительного наивно, но песни получались хорошие, и с легкой руки юного барда-адмирала уходили в народ. Однако, то, что напевает ткачиха на улицах Эллеры, вряд ли может быть знакомо человеку, живущем в самом сердце вражеской столицы, так что Холе выбрал версию с длинным проигрышем — специально для знакомства с новой песней, чтобы дать влиться в атмосферу. Небо сотрясло звучанье рога, Что неслось над пыльною землей. Человек с лицом степного бога Вел закатных воинов на бой. Девушка с глазами цвета стали Мчалась во главе рассветных сил… Кудри белым золотом блистали, Ясный лик ее свет солнечный затмил. Конь ее был рыж и непокорен, Враг ее на черном скакуне Вопросил с усталостью во взоре: „Мир не примешь ты? И быть теперь войне?“ Засмеялась юная царица И дала презрительный ответ: „Мир с тобой? Да лучше удавиться! Между нами мира не было и нет!“ „Что ж — война, — промолвил он с тоскою, — Места, видно, нет для нас двоих“ И взмахнул решительно рукою, Призывая воинов своих. И схлестнулись две великих силы, На своем сметая все пути… Степь была единою могилой, Из которой некому уйти. Умирали воины заката, Рушились рассветные ряды… Он вскричал: „Они не виноваты! Мы лишь биться будем — я и ты!“ Вспыхнула воинственная дева, С гневом обнажила свой клинок. И сошлись — король и королева, Положившись полностью на рок. Он в боях участвовал немало, Но она сумела обмануть… Меч ее сверкнул смертельным жалом И вонзился в дрогнувшую грудь. Он беззвучно рухнул перед нею С жизнью угасающей в глазах И застыл, стремительно бледнея, С именем убийцы на устах… На последнем выдохе так страстно, Так бессильно он назвал ее Судьбой, Что казалось — смерть уже не властна Над его мятежною душой… Но вокруг уже гремели трубы, И была для всех победа так сладка… А царица в пепельные губы Целовала павшего врага. Взгляд Вольфгана скользил на по рукам юноши, рассеянно наблюдаю за тем, как скользят его пальцы по струнам, а тот в свою очередь был так увлечен игрой на любимом инструменте и песней, что даже не заметил этого взгляда, казалось, Хольгер окунался с головою в сюжет песни, переносясь туда всем своим существом. Вольф же неподвижно сидел в кресле, откинувшись на мягкую спинку сомкнув глаза, но не погружаясь в сон, это было приятное состояние, будто он лежит на воде, расслабленный и позволяет волнам слегка покачивать его. Голос юноши вновь звучал и с полусонном сознании адмирала Рьёльхена закрутились картинки того, что происходило в той балладе, он словно был там и все видел, был одним из воинов, кого не тронула смерть и кто узрел всю грусть и торжество того момента. Песня закончилась так плавно, как и началась и открыв глаза, Вальдерз уже увидел, как рука Хольгера касается одеяла и ощутил легкое прикосновение к своему плечу, мгновенно поняв этот жест и чувствуя, как в душе разливается тепло, тоже нахлынувшее из прошлого. Закончив песню, юноша перевел дух и пригубил вино, с интересом поглядывая на притихшего Вальдерза. Улыбнувшись одними глазами, он одной рукой заботливо поправил одеяло на плече хозяина дома - так, словно это был совершенно естественный жест, характерный для давних друзей..или кого-то больше. -Я написал это, когда мне было 15, — в его голосе журчал теплый смех. — Начитался „Лэ о короле Иррегоне“ и „Героических хроник рыцаря Бальдра“. Когда я впервые спел это при команде отца, старый Уилли — Уильям Хэншоу, вы должны были слышать о нем, это тот самый безумец, заколовший морского змея у берегов Антильи — всхлипнул и сказал, что „эта баба, хоть и стерва, но та еще штучка“. Признаться, лучшего комплимента я с тех пор не слышал. -Не могу не согласится с этим комплиментом целиком и полностью! — весело заявил мужчина, хрипло смеясь, но вдруг кинув взгляд на стоящий с водой графин, только сейчас ощутив, что все это время его мучила сильная жажда, виной всему был жар. — Я буду Вам признателен, если подадите мне стакан воды. Хольгер был не обучен всем хитросплетениям светских разговоров и не трудился особо скрывать все, что думает — возможно, поэтому юному адмиралу никогда не везло в покер — его лицо читалось легче родового девиза. Он был восхищен Вальдерзом, даже опьянен им — и не мог этого скрыть, наслаждаясь обществом своего врага, как роскошным букетом вина. Увлеченный общением и собственными песнями, он даже позабыл, что по правилам приличия джентльмены обычно не сидят столь близко — разве что очень давние друзья или кровные родственники. Для Вольфгана это вряд ли что-то значило: он очень выборочно относился к законам этикета, но Хольгер, если бы обратил внимание, заметно смутился бы. Взгляд черных глаз, полыхнувший в темноте, вознаградил его лучше всяких слов, но уже минуту спустя он посетовал на свою невнимательность — ему следовало бы поухаживать за закутанным в плотные одеяла адмиралом. С изяществом, достойным лучшего дворецкого, он наполнил прохладной водой прозрачный кубок и подал его Вольфгану, с долей тревоги вглядываясь в лицо адмирала и ища на нем признаки болезни. Но по всему выходило, что вмешательство юноши было очень своевременным — они начали бороться с заразой в самом ее зарождении, так что Вальдерз приходил в норму. — А знаете, адмирал, в истории нашей страны, совсем недавней истории, был подобная воительница. Прекрасна как закат, с тяжелым клинком в руке, она была зкалена в боях крепче стали. Ее имя Беатрис, если Вы известны с нашей историей, то должны были слышать о ней. Но она не легенда и покинула этот мир незадолго до Вашего рождения. В памяти людей еще свежа история ее жизни и смерти. — задумчиво произнес Вольф и на какое-то время замолчал — говорить было тяжело, зато послушать еще несколько песен в исполнении адмирала Эрингтона-младшего и просто побеседовать с ним, было большим удовольствием. Последний правда был не обучен всем хитросплетениям светских разговоров и не трудился особо скрывать все, что думает — возможно, поэтому юному адмиралу никогда не везло в покер — его лицо читалось легче родового девиза. Он был восхищен Вальдерзом, даже опьянен им — и не мог этого скрыть, наслаждаясь обществом своего врага, как роскошным букетом вина. Увлеченный общением и собственными песнями, он даже позабыл, что по правилам приличия джентльмены обычно не сидят столь близко — разве что очень давние друзья или кровные родственники. Для Вольфгана это вряд ли что-то значило: он очень выборочно относился к законам этикета, но Хольгер, если бы обратил внимание, заметно смутился бы. Взгляд черных глаз, полыхнувший в темноте, вознаградил его лучше всяких слов, но уже минуту спустя он посетовал на свою невнимательность — ему следовало бы поухаживать за закутанным в плотные одеяла адмиралом. С изяществом, достойным лучшего дворецкого, он наполнил прохладной водой прозрачный кубок и подал его Вольфгану, с долей тревоги вглядываясь в лицо адмирала и ища на нем признаки болезни. Но по всему выходило, что вмешательство юноши было очень своевременным — они начали бороться с заразой в самом ее зарождении, так что Вальдерз приходил в норму буквально на глазах. Успокоенный, юноша отошел на пару шагов и присел в кресло, заслушавшись историей адмирала, бередившей что-то в его памяти. Кажется, его мать когда-то очень давно рассказывала ему о леди Беатрисе, но как можно было полагаться на память ребенка, едва разменявшего третий год жизни? — Если я не ошибаюсь, она приходится сестрой вашему правителю? Князю Александрию? — имя властелина вражеского государства Холе произнес с невольным трепетом и характерной южной напевностью, радикально отличавшейся от привычной северной раскатистости и твердости согласных. — Верно, старшая сестра нашего князя. Вижу, Вам интересно послушать эту историю и то, что известно об этом мне. Даю слово, что завтрашним вечером после ужина мы найдем время для этого. Сегодня уж простите мою немногословность. — голос адмирала дрогнул и немного захрипел. Зараза отступала достаточно быстро благодаря своевременной помощи, но покидать Вольфа окончательно пока что не спешила, ведь она накладывалась на ту болезнь, с которой мужчина борется на протяжении всей жизни. Однако адмирал пребывал в весьма хорошем настроении, а это уже говорило о том, что после хорошего крепкого сна он будет как огурчик и на утро уже практически ничто не будет напоминать о заразе. Хольгер и правда охотно послушал бы историю прямо сейчас, но видел, что разговор тяжело дается Вольфу, потому взялся вновь за лютню, заполняя паузы. Он спел еще несколько песен, развлекая своего пациента, а после, оставив его заботам Чарльза, выросшего как из-под земли, стоило Холе только глянуть в сторону двери, направился в отведенную ему комнату. Было уже за полночь, но сон не шел к юному адмиралу и в поисках чтения на ночь, он заглянул на изящную деревянную полку, полную потрепанных фолиантов и морских карт. Стопка старых писем призывно выглядывала прямо на уровне руки, и, глянув на имя на конверте, Холе почувствовал, как земля уходит из-под ног. Непослушными пальцами он развязал тесьму и вытащил первый попавшийся листок из конверта, пробегаясь глазами по тексту, набросанному сильной, уверенной рукой: „Эрингтон — Вальдерзу. Друг мой, я только неделю как приехал от тебя, но, кажется, уже начинаю скучать…“ И в то же мгновение молодой адмирал будто снова погрузился в морскую пучину, с той лишь разницей, что уже не вместе со своим кораблем. Отзвуки песен и тихого смеха Вальдерза до сих пор звучали у него в ушах, когда он одно за одним перечитывал письма: „Благодарю тебя, милый мой друг, что помог мне и Арии сбежать от ее отца. Положение между нашими странами нестабильное, и я понимаю его нежелание отдавать единственную дочь за того, кто вскоре, возможно, окажется в стане врагов, но не могу примириться с этим. Более всего сожалею лишь о том, что тебя не будет на нашей свадьбе, хотя, может, это и к добру — увидев Арию в подвенечном платье, ты бы влюбился в нее по уши и непременно отбил бы ее у меня, старый пройдоха!“ „Вальдерз, старина, спешу сообщить тебе о величайшем своем счастии — сегодня, ровно в 9 утра прибрежную тишину разрезал крик новорожденного Эрингтона, моего сына и наследника! Милостивые духи, я и помыслить не мог, что буду так рад — и клянусь, едва сдержал слезы, взглянув на это маленькое существо. Узнаешь ли ты меня, старый друг? Мог ли ты подумать, что в свои 20 я смогу относится так серьезно к чему-то кроме морского дела? О, не бойся, Вальдерз, тебе это точно не грозит — ты из другого теста…“ «Сообщаю тебе, что мальчика мы нарекли Хольгером — и уже очевидно, что все в нем, от макушки до пят — от Арии. Боюсь, род Эрингтонов теперь будет поголовно рыжим! Но эти глаза, Вальдерз, глаза — видел бы ты их! Помнишь, в детстве читали мы с тобой на пару книгу „Морских сказов“ и более всего полюбилась нам история об избраннике морских ведьм Хольгере Арено? „Его глаза поражали чистым цветом океана: лазурно-голубой и придонно-синий соседствовали в нем с изумрудной зеленью ревущей волны…“ Клянусь, Вальдерз, это именно те глаза, потому я и выбрал это имя… » „Друг мой, дорогой мой друг! Безумно рад был вновь встретиться с тобой, а только прибыв домой, сел за письмо. Много раз слышал от прочих моряков, что в море их отчаянно тянет домой, а дома — в море, так вот, Вальдерз, со мной все совсем наоборот! Стоя у штурвала, мечтаю я лишь о новой волне, а дома, обнимая Арию и качая на руках Холе, и помыслить не могу о том, чтоб выйти за порог. Наверное, я счастливейший из людей…“ „Говорят, обещанная еще три года назад война уже не за горами. Сердце мое сжимается при мысли, что окажемся мы по разные стороны баррикад, но вместе с тем и радостно трепещет — ведь одно счастие для меня видеть тебя в бою! Клянусь честью, что побью тебя даже если из твоей эскадры останется пять кораблей, а из моей — всего один!“ „Поздравь меня, старина — в свои 23 я стал адмиралом, и теперь командовать буду на официальных правах. Для матросов-то ничего не меняется — они уже привыкли исполнять мои приказы, но с бумажкой оно как-то спокойнее. Теперь буду с нетерпением ожидать, когда-то же звание достанется и тебе, мой дорогой друг…“ „Рука моя дрожит, выводя эти строчки — прости меня, но в сем письме буду я немногословен. Вчера Ария родила мне дочь —, а под утро скончалась, роды были тяжелые, и спасти ее не удалось. Я разбит и опустошен, но не могу даже плакать. Через неделю ухожу в море — дети останутся с Кати, помнишь, нашей бездетной соседкой, Холе ее любит, а малышка успокоилась, как только та взяла ее на руки. Так будет лучше для всех. Мне кажется, что в жизни не осталось света —, но мне теплее от мысли, что где-то ты еще можешь улыбаться и конечно же, разделишь мою скорбь..“ На этом письме юному Эрингтону пришлось отчаянно тереть глаза и к следующему он перешел лишь спустя минуту. Датировано оно было двумя годами позднее — словно и не было этих лет в жизни Ксавье… „Вернулся домой из рейда. Анжелика перенесла ветрянку — слава духам, все обошлось. Холе смотрит волчонком — наверняка уже забыл, как я выгляжу. На днях прокачу его под парусами, море сближает лучше всего. Меня не оставляет мысль, что именно ему наследовать мое дело —, а он, похоже, совсем не имеет тяги к военному делу. Знаешь, какая у него любимая игрушка? Я делал для него сотни кораблей, солдатиков покупал, столько мечей, сколько у него, ни у одного мальчишки улицы нет — нам в нашем детстве такое и не снилось —, а он целыми днями бренчит на старой лютне! За что мне такое наказание?“ «Помнится в предыдущем письме сетовал я на сына? Беру свои слова назад. Выглянув сегодня в окно, стал свидетелем удивительной сцены: мой постреленок, то ли книжек каких начитавшись, то наслушавшись своих песен, вызвал на дуэль семерых парнишек из соседнего квартала — каждый выше его на голову, не меньше. Ну, думаю, придется, мальца спасать. Как бы не так! Ума не приложу, где он этого понабрался, но, орудуя какой-то деревянной палкой не хуже моей шпаги, он расшвырял их как котят! И что, думаешь, он сказал? Честное слово, у меня даже челюсть отвисла! „Судари, — говорит, — если у вас еще раз возникнут ко мне вопросы, вы знаете, где меня найти“. Это в семь-то лет! И — я думал, он прибежит, похвастается, так нет же, ни словом не обмолвился. Сам потом подошел к нему, спрашиваю. „Это было делом чести, отце“ — и глазами сверкает. Клянусь, Вальдерз, этот мальчишка нас обоих обставит…» „Вальдерз, старый морской дьявол! Это был упоительный бой! Прости за подробности, но твоя пуля угодила мне прямиком в ягодицу — я потом недели две сидеть нормально не мог. Как поживает твое плечо? С нетерпением жду повторения банкета!“ „Хольгеру через год 13, думаю взять его наконец в плавание в качестве юнги. Пусть привыкает к кораблям, ему еще ими управлять — он должен знать и самую черную работу. Благодарю тебя за трубку на мой день рождения — она чудеса, а Холе с Анжи были в восторге от сладостей“ «Вернулись из рейда. Холе заметно вырос, и, скажу я тебе, не зря судьба подарила ему глаза Избранника! Море приняло его с первой же секунды, даром что 12-летний юнец и узлов как следует вязать не умеет! Если б я в свое время схватывал все так же, как он сейчас, твой флот бы давно пошел ко дну! А видел бы ты, как он поладил с матросами — не с джентльменами вроде нас, а с тем сбродом, что каждый год надо дрессировать, как диких зверей. Давеча в темноте споткнулся мой малец о спящего после попойки Уилли — ты знаешь не хуже меня, какие слова поминают разбуженные моряки, и плевать им, что перед ними ребенок. И что же? Холе посмотрел на него этим своим взглядом „вы уверены, что вы на меня сердитесь?“ и говорит так спокойно: „Сударь (это матросу-то пьяному вдрызг!)  — я прошу прощения за то, что побеспокоил ваш сон. Но будет вам известно, что кхуртис- это не ругательство, а маленькая рыбка из Ринайского моря“. Уилли так и завис, а мой постреленок пошел себе дальше, как шел» „Скучаю по тебе и твоему задорному смеху, друг. Давненько не сводила нас судьба —, но говорят, через полгода планируется новое сражение, и на сей раз трепещи — ибо против тебя будет два Эрингтона! Хольгеру как раз исполнится 16. Собираюсь сейчас на званый ужин к Винсенту, потому много писать не успеваю, но искренне уповаю на то, что ты жив-здоров и мечтаешь о новой схватке так же, как и я…“ Это было последнее письмо — тем же вечером Ксавье будет мертв. Глотнув отравленного вина в кругу преданных друзей.. — Вам не спится, адмирал? — тихий, звучный голос прозвучал за его спиной, и Холе медленно обернулся, случайно разжимая пальцы и выпуская из рук исписанные листки. Письма, перепутавшись, осели на ковер. В дверном проеме стоял Вольфган и на его лице не читалось ничего, кроме безмятежного спокойствия. Хозяину дома тоже не спалось, как он не пытался погрузиться в сон, даже подверженный хвори, последний все же эту битву проиграл. — Вы с отцом не были врагами, — не слыша собственного голоса, проговорил юноша. — Вы… вы все это время…были частью нашей семьи. В комнате повисло молчание, ставшее тяжким секундами испытания для обоих мужчин. Адмирал Вальдерз заговорил не сразу, прежде плотно закрыл за собой дверь, просто привычка, выработавшаяся за много лет, слишком часто приходилось слышать и доверять тайны за закрытыми дверями. Коротко вздохнув, он приблизился к Хольгеру и положил руку ему на плечо. — Нам есть о чем поговорить. Присядь, пожалуйста. — Вальдерз перешел на „ты“ и нельзя сказать, что случилось это непроизвольно, он был не тем человеком, который позволил бы себе подобные вольности не имея на то веских причин. На плечи юноши теперь легли обе руки, принуждая того сесть на кровать, взгляд мужчины при этом оставался спокойным и серьезным, разговор обещал быть нелегким, разговор не двух адмиралов, но двух людей, разделенных жестокой затяжной войной. Болезненная усталость Вольфа отхлынула, подобно морской волне, но мужчина знал, что так же, как и волна, она накатит вновь, слишком мало времени сейчас и слишком многое нужно сказать, но куда труднее было начать. Рьёльхенский Дьявол, человек, что не полезет за словом в карман, сейчас со всей собранностью подбирал нужные слова, чтобы донести до своего собеседника все, что нужно сказать и обойти то, что молодому адмиралу пока знать не нужно. — Думаю, ты многое захочешь у меня спросить и я отвечу тебе на любой твой вопрос. Но прежде я расскажу тебе, почему я поступил именно так. — он отпустил наконец плечи Холе и присел рядом с ним, чтобы тому не пришлось смотреть на собеседника снизу вверх, они должны быть на равных. — Я желал того, чтобы ты узнал меня прежде всего как противника. Поверьте мне, юный адмирал Эрингтон, война вовсе не романтична, она жестока и подчас калечит судьбы многих людей, делая лучших друзей непримиримыми врагами, детей — убийцами родителей. Сумел бы ты вести бой так, как вел, зная, всю правду? Впрочем, не отвечай, судить о том теперь легчем, чем стоя на палубе военного корабля. Вольф сделал паузу. Он видел лицо юноши и мог судить, что творилось сейчас у того на душе, слишком многое свалилось на него за последнее время, какой стойкостью и мужеством нужно обладать, чтобы выстоять и остаться верным самому себе. — С тобой я знаком с самого твоего рождения, поначалу знакомство было наше заочным, но когда мы видели с тобой друг друга последний раз ты был трехлетним мальчишкой. Не удивительно, что ты не помнишь моего лица, это нормально, ты был в том возрасте, когда дети не запоминают лица тех, кого видели пару раз в жизни, к тому же прошло столько лет, ты помнил „дядю Вольфа“, но не адмирала Вальдерза. — мужчина едва заметно улыбнулся, мимолетно. Вечер воспоминаний навевал эти самые воспоминания и на него, подбрасывая картинки прошлого, когда еще не началась война, когда Вольфган еще не стал адмиралом, когда многое было иначе, однако прошлое должно оставаться в прошлом, о нем нужно помнить, но оборачиваться — не стоит.  — Теперь ты знаешь, возможно, что-то вспоминаешь, будучи взрослым и самостоятельным человеком ты сам сможешь сложить мнение обо мне и каким бы оно ни было, оно будет мною принято. Но будь ты хоть самим Дьяволом морским, хоть трижды адмиралом, ты остаешься сыном Ксавье и моим названным сыном. Даже если Вы, юноша, меня возненавидите. — Адмирал… Вольфган, — потом они снова оба вернутся к привычному „вы“, но сейчас они говорят не как адмиралы вражеских флотов, не как джентльмены даже — они говорят, как члены одной семьи, разлученный злополучными обстоятельствами. — Я уже думал над этим вопросом и понял, почему вы умолчали об этой дружбе. Вы не желали, чтоб я дрогнул лишь оттого, что вы были близки моей семье, ведь на войне прежде всего должен стоять долг. Я рад, что узнал вас сначала, как противника — это было упоительно, и мой отец прав — вы невероятно хороши в бою. Вам… должно быть, не хватает тех упоительных сражений, о которых он пишет, но я обещаю, что продолжу его дело так хорошо, как смогу — и вам не придется скучать. Слова Вальдерза поразили его до глубины души — глаза полыхнули бирюзовым отливом, и на юном, немного уставшем лице отразилась растерянность, сменившаяся смущением и теплотой. С самого дня кончины Ксавье Хольгер так ни с кем и не говорил о нем вот так — даже с Анжеликой, взвалив на свои плечи роль „мужчины в доме“, который должен поддерживать и защищать, как бы не хотелось плакать самому. Глаза Холе, как и глаза его отца, скорбящего о кончине любимой супруги, оставались сухими —, но сейчас налились болезненной голубизной, так, что даже невозможно было смотреть, не ослепнув. Несколько мгновений прошли в молчании, затем Хольгер шевельнулся, осторожно, но уверенно беря Вольфгана за руку и бережно поднося к своим губам. Легкое дыхание согрело мозолистую ладонь, когда невесомое касание губ задело пальцы адмирала. Это был жест величайшего почтения — и традиционной благодарности младшего родича по отношению к старшему, обычно отцу или дяде. Подняв взгляд на адмирала, юноша улыбнулся уголками губ, но аквамариновые глаза оставались серьезными. — Боюсь, даже ненависть по отношению к вам будет сродни любви. Я благодарен вам, Вольфган, за все — и мое почтение к вам не уступает тому, что я питаю к своему отцу. Ваша забота — величайший дар для меня, но всего я принять не в силах. И прежде чем вы найдете, что мне возразить, подумайте — легко ли мне палить по флоту своего отца? Вы останетесь мне врагом на море, другом на суше и вторым отцом в душе. Но знайте, что в бою, я слушаю разум, иногда — сердце, а душу усыпляю доброй порцией рома, — и он вдруг, сам того не зная, улыбнулся во весь рот — точно так, как делал его отце, и на мгновение возникло ощущение, что это сам Ксавье улыбается старому другу — и вот-вот хлопнет по плечу и рассмеется: „Ну что ж ты, старина? Никак поверил, что я умер, дубина?“ Немного помолчав, Хольгер, сам слегка ошарашенный своим красноречием, вдруг почесал переносицу и спросил уже совсем другим тоном, с потрясающе-детским любопытством в голосе: — А в какую ягодицу угодила пуля? .. ..Раскатистый мужской смех еще долго звучал в небольшой комнатке полупустого и одинакого, как его хозяин, особняка, смех, который не звучал здесь не менее одного десятилетия назад. Кажется, что жизнь начала возвращаться сюда, струиться по стенам, проникая в каждую мельчайшую вещь некогда застывшего интерьера. Жизнь, что ушла отсюда вместе с Ксавье, а вернулась вместе с серебристым голосом его сына. Судьба порой бывает благосклонна.