Сколько осталось?..

Здравствуй, Гор… Вот решил написать тебе письмо. Ну как написать… У меня нет здесь письменных принадлежностей, только голые каменные стены, пол, решетка, солома и цепи. Вообще-то еще есть одежда, мне ее все же оставили, видимо, чтобы не смущать этих нелепых майар. Ты их помнишь по Валинору, Гор? Ты был с ними знаком? Я почему-то часто гадаю об этом, хотя и знаю, что майар Аулэ и Намо сильно различаются между собой. Но как я рад, что ты не похож на эти белесые тени с выцветшими глазами! Гор, я не мог написать тебе письмо, хотя такая мысль ни раз приходила мне в голову. Интересно, как отнесся бы Намо к моей просьбе отправить тебе письмо? Пожалуй, он заявил бы, что я вконец обнаглел. Но это еще не наглость! О нет! Наглостью будет, когда я все-таки трахну этого маленького майа, который все бегает ко мне. Он такой забавный, Гор! Но ты только не ревнуй! На тебя он не похож. И я никогда тебя на него не променял бы. В нем нет огня, нет твоей страсти. Но все же он интересен. Иногда мне кажется, что он сам не знает, чего хочет. И потому он легко поддается внушению. Хм, а может, мне внушить ему, чтобы он нашел способ доставить тебе мое письмо? Я бы, пожалуй, попробовал. Но Намо он все же более верен, чем мне. А мне не хочется, чтобы этот Властелин покойников узнал мои мысли. Я здесь уже довольно долго, Гор, но все еще умею прятать свои мысли от него. Он бьется, ударяется о поверхность, иногда сильно, иногда слабо, но никогда не может проникнуть глубже. Он никак не может понять, что мелководье, на котором он плещется, — лишь малая часть моего сознания, все остальное защищено толстой коркой льда, об которую он ударяется, как рыбешка об аквариумное стекло. Порой это забавно наблюдать. А порой мне делается страшно. Его брат не такой, как он. Я всегда считал Ирмо более мягким и наивным, нежели Намо, но уверяю тебя, Гор, если бы меня приговорили к тремстам годам в Лориене, ты не узнал бы потом меня! Я сам не узнал бы себя. Ирмо холоден, хотя его сердце легко было бы растопить. Но не мне. Ирмо страшнее, чем его брат. Почему? Ты сам легко сможешь понять. Вспомни, как мы пытали этих эльдар! Вспомни, как быстро они умирали. Еще быстрее они умирали в руках наших палачей. Я имею в виду, тех наших первых палачей, которые еще ничего не умели, только бездарно калечить. Вспомнил? А помнишь, кто потом был у нас палачом? Лекарь! Гор, лекарь знает секреты человеческого тела, лекарь знает, как продлить жизни казнимого, как растянуть его мучения на вечность. Палачи становятся хорошими лекарями. А лекари становятся хорошими палачами. Ирмо тоже лекарь. Он исцеляет души, утешает и зажигает в них новый огонь жизни. Но зная, как можно это сделать, он также знает, как совершить и обратное! Он страшный палач, Гор! Эстэ тоже могла бы быть ужасна в гневе, но, к счастью для нас, большинство из Валар слишком мягкотелы и разнежены. Я впервые порадовался этому лишь здесь, в Мандосе. Гор, как бездарно они меня пытали! Вся моя спина — сплошное месиво, которое со временем зарубцевалось, я больше не боюсь плети, им нужно придумать мне новое наказание. Но они так однообразны! Намо не извлек урок даже после того, как я его трахнул! Ахаха! Это было забавно, Гор! Он брыкался, отбивался, как девочка, просил меня не делать этого, хотя я же читал в его душе, что он меня желает! Наверное, он думал, что прежде я должен за ним поухаживать! Ха-ха! Даже смешно представлять, что он мог там себе нафантазировать! Но он смотрел на меня, мечтал обо мне! И получил свое! Он же не мог думать, что я тут выращу цветочки в собственном дерьме и буду стоять на коленях с букетом, преданно ожидая внимания! Порой он так наивен, Гор, что мне его даже жалко! Впрочем, и ты был наивен, когда — ты помнишь? — только пришел ко мне. В первый момент ты показался мне обычным бунтарем, который назло старшим сбежал из дома. Как мальчишка, который хочет приключений, но строгий папа не разрешает ему далеко уходить. Но потом я вдруг понял, что далеко не всякий майа может сбежать от своего вала. Таких — единицы на сотни. И ты был не просто одним из тех, кто примкнул ко мне, потому что хотел и мог гораздо больше, чем дозволялось, ты стал ближе всех. Как тебе это удалось? Ты был более талантлив, чем остальным? Может быть… Более настойчив? Более… более что? Ты просто в какой-то момент стал самым близким. Ближе, чем мой брат. Ближе, чем когда-либо был мне отец! А больше-то, собственно, у меня никого и не было… О, только не напоминай мне про тех, кто был в моей постели! Я владел их телами, порой даже и их душами, но они не владели мной. Они не достучались до моей души! Они не смогли. Просто любовники. А вне постели — никто. Ты же… Ты так и не стал мои возлюбленным. Почему я медлил? Почему не взял тебя в свою постель? Я ведь хотел тебя… Мне нравилось твое тело, мне даже нравилось смотреть, как ты перевоплощаешься. Мне нравилось видеть твои новые творения, глаза твои сверкали тогда так ярко! Ты стал самым близким, Гор, мальчик мой. А сейчас ты так далеко…. Прошла, должно быть, вечность с момента нашей последней встречи. А впрочем, я не могу знать, сколько минуло лет. Здесь нет времени, Гор. Камни есть, холод, сырость, солома эта, будь она неладна! А времени нет. Я пробовал считать дни — сбился. Узники в наших тюрьмах карябали на стенах палочки, отмечая, сколько дней они провели в заключении. Дни они считали по кормежке, по смене караула. А здесь нет кормежки и смены караула. И звезд здесь тоже нет. Я ложусь порой на пол, представляю себе, что лежу не на каменном полу, а на траве, что смотрю не на черный потолок, а на небо. И что вижу звезды. Я закрываю глаза, пытаюсь это представить… и я тогда чувствую всю громаду Мандоса, которая давит на меня, чувствую цепи, что сковывают мою магию и силу, чувствую, как ты далеко от меня… Я медленно схожу с ума, Гор… Никому здесь я этого не скажу. Вот еще! Они не должны знать о моей слабости, не должны знать мой страх. Тебе только признаюсь: мне страшно, что я больше не буду летать. Мне будто отрезали крылья, и раны кровоточат! Мне плохо, Гор… Мне здесь очень плохо… Иногда я так хочу отправить тебе письмо и даже строю планы, как это сделать…, но сейчас я знаю, что я никогда не напишу его тебе на самом деле. Я никогда не расскажу тебе, что я здесь испытывал и как страдал. Никто не узнает этого. Ни ты, ни мои тюремщики… Никто. Не жди от меня письмо, Гор, жди меня самого. Я вырвусь. Я обязательно вырвусь…