Дом, куда не заходят призраки

Прошёл год. *** — Прощай, Кисаме, — сказал Итачи. Лил дождь, и его косые струи разбивались о шляпу Учихи, безвольно стекая вниз широкими потоками. — Что значит — прощай? — Кисаме старался придать своему голосу побольше бодрости, но предчувствие беды уже завладело им. Он уже тогда знал, что всё кончено. — Значит то, что я сказал, — спокойно, равнодушно произнёс Учиха. — Мы больше не увидимся… как бы всё ни… Очередной приступ выматывающего кашля сотряс тело напарника Кисаме. Мечник попытался поддержать Учиху, но тот оттолкнул протянутую руку, сгорбившись и будто бы выкашливая собственные внутренности. — Итачи-сан, — произнёс Кисаме, впервые в жизни так остро осознавая собственную беспомощность. За прошедшие годы он успел привязаться к этому мальчику, повзрослевшему на его глазах. Он не раз и не два слышал от Итачи, что тот собирался позволить себя убить своему брату. И всё-таки не мог смириться с тем, что сейчас напарник действительно уходил на смертельную битву, которую твёрдо решил проиграть. «Я всё равно неизлечимо болен», — говорил Учиха. — «А он, убив меня, осознает свою силу, защитит Коноху. И всё будет не зря…». Кисаме не видел ни малейшего смысла в этих логических построениях своего напарника. Итачи не был смертельно болен. Мечник знал, как называлась болезнь Учихи, а ещё знал как минимум трёх лекарей в разных частях страны, которые взялись бы её вылечить. Вот только лечиться Учиха не желал, не обращая внимания ни на своего напарника, ни на более чем определённые рекомендации Лидера. Обычно Учиха заговаривал о собственной предопределённой судьбе только тогда, когда был при смерти. В первый свой год в Акацуки он сильно простудился во время миссии, а единственным укрытием от непогоды, которое удалось найти Кисаме, была хлипкая хижина с протекающей крышей. Мечник чудом развёл в очаге огонь из отсыревших дров, подставил под все течи кастрюли и миски, какие нашёл в хижине, выбрал для Итачи самое сухое место в жалком строении, поил его самодельными отварами из трав, которые, напрягая память в попытке вспомнить уроки лекарского дела, собрал в лесу… Напарник горел в лихорадке, трясся, вскрикивал, изгибаясь всем телом и мученически прикрывая свои тёмные воспалённые глаза. Тогда Кисаме впервые услышал сбивчивую историю Учихи. Рассказ о том вечере, который перевернул жизнь юного гения Конохи навсегда. Он не знал, что сказать, не знал, как реагировать. Может, стоило обнять Итачи, чтобы как-то его поддержать, но это казалось неуместным и нелепым. Он просто похлопал Учиху по плечу, пробормотав что-то неразборчивое. Вспоминая вечер в хижине, множество других вечеров и дней, Кисаме понимал, что не должен отпускать Итачи на самоубийственную битву с собственным братом. А должен найти какие-то слова, переубедить… Но он не мог. Слишком ясны были в сознании собственные призраки. Слишком ясно Кисаме понимал, что смерть — это спасение, а не проигрыш. Ему нечего было возразить Итачи. Поэтому он ничего не сказал. Последнее желание напарника заключалось в том, чтобы Кисаме задержал спутников Саске, и никто не помешал им с Итачи раз и навсегда выяснить свои непростые отношения. Это было легко. Дети не возражали против того, чтобы остаться. Но драка всё-таки завязалась. Кисаме был даже рад: что угодно, лишь бы отвлечься от собственных мыслей. Он не собирался калечить Суйгетсу, последнего ученика его друга Забузы, давно покойного, и на автомате уходил от атак мальчишки, стараясь не дать тому понять, что с ним только играют, а не сражаются всерьёз. Грянул гром где-то вдалеке, и на Кисаме снизошло вдруг озарение из тех, которые ничем нельзя объяснить и которые никогда не ошибаются. Итачи мёртв. Теперь всё кончено… Кисаме не видел, куда ушли дети, спутники Саске. Ему было наплевать. Он сидел под неизвестно откуда взявшейся в лиственном лесу огромной елью, чьи раскидистые нижние ветви образовывали что-то вроде шатра, куда не проникали струи дождя. Ему некуда было спешить, заданий от Лидера пока не поступало, а если будут, он найдёт способ известить, что нужно явиться на базу. Куда ему было идти? Если бы ещё был жив Хидан, Кисаме мог бы позвать его с собой в долгий тур по барам и прочим увеселительным заведениям деревни Дождя, который вымел бы из головы все мысли, после которого смерть Итачи показалась бы далёкой и не такой убийственно настоящей, как сейчас. Но Хидан был мёртв, проиграл в схватке Нара Шикамару из Конохи. Мёртв был и Какудзу. И Сасори. И Дейдара. И Итачи теперь. От всего первоначального состава Акацуки остался только он, Кисаме, Лидер с Конан, Зецу и ещё Тоби, точнее, Учиха Мадара, скрывающийся под маской «хорошего мальчика». Впрочем, этого хватит, чтобы осуществить План Луны. И на этом пути неизбежны были жертвы, что было ясно с самого начала. Разве не поэтому он вообще пошёл в Акацуки? Он и хотел умереть. Лучше бы умер он. А другие остались живы. Кисаме смутно подозревал, что как минимум, половина его бывших коллег рассуждала примерно так же. Вот разве что Дейдара. Тот умирать точно не хотел. Кисаме шёл, и сам не знал, куда именно шёл. Он даже не был точно уверен, где изначально они находились с Итачи — напарник перенёс их с базы с помощью своей техники. Впрочем, Кисаме было совершенно без разницы. В какой-то момент он проходил мимо деревушки, где в баре купил себе бутылку саке. Саке уже давно кончилось, и Кисаме жалел, что не взял две бутылки. Но всё-таки, ему стало полегче. Неважно, где находишься, неважно, что будет дальше. Если бы прошлое вдруг тоже стало неважным, он чувствовал бы себя почти счастливым. Но прошлое никуда не девалось. Только раз оно отступило, только на ту ночь, проведённую на чердаке таверны Маритаими… А потом вернулось назад, и Кисаме чувствовал себя обманутым. Весь тот вечер, вся ночь, сами будто бы были сном. Такие эфемерные, такие из другой жизни, где не было места смерти. На мгновение Кисаме даже разозлился на Маритаими. Почему она ведёт себя так, словно никаких войн не существует? Как будто никто не может причинить ей вреда? Но в следующую секунду нукенин осознал, что причинить вред Маритаими — самое простое, что только может быть на этом свете. Она слаба. И нуждается в защите, только по собственной глупости этого не понимает. Эта мысль тревожила не особенно трезвое сознание, Кисаме давно отвык беспокоиться за кого-нибудь, кроме Итачи. Может, дело было в саке, может, в чём-то другом, но Кисаме никак не верил, что всё происходит наяву, потому что Итачи не мог умереть. Он собирался умереть, и так было всегда, и это было нормально. Но он должен быть жив! Ожидания Кисаме на этот счёт были так сильны, что если бы мир был хоть чуточку справедлив, они могли бы спорить с реальностью, и победили бы. И Итачи снова появился бы из ниоткуда, как он любил это делать, сказал бы что-нибудь занудное и удручающе правильное. Например, то, что если Кисаме так хочет, ему никто не мешает сейчас навестить Маритаими. До Драконьих Скал около часа ходьбы. И она, наверное, не спит. Образ появившегося вдруг за спиной напарника был таким ярким, что Кисаме пришёл в себя. И с удивлением осознал, что Драконьи Скалы и правда находились не так уж далеко. Если, конечно, он хоть что-нибудь понимал в ориентации на местности по звёздам и энергетическим линиям, которыми пользовались шиноби. Кисаме до последнего был уверен, что ошибся в своих заключениях. Всё-таки бутылка саке на голодный желудок даже для него не могла пройти бесследно, а такое совпадение было слишком невероятным, чтобы случиться. Уже светало. Это было такое странное утро, когда небо затянуто непрозрачной мутноватой дымкой, воздух влажный, на траве лежит роса. И кажется, что весь мир замер в ожидании чего-то невиданного и удивительного. Первые птички начинают петь свои песни, и вопреки всему кажется, что они пророчат начало чего-то совсем-совсем нового, хотя как только солнце окончательно утвердится на небосводе, настанет самый простой и ничем не примечательный день, а их прогнозы окажутся обманом. Но пока солнце не взошло, этой магии не может противодействовать ничто в целом мире. И в предрассветной дымке Кисаме ясно различал очертания Драконьих Скал. И огни на вершине — там, где стоял Храм Дракона. Облака будто бы покоились на скалах, отдыхая перед тем, как пуститься в свой долгий путь по небу. А Храм Дракона парил ещё выше, над ними. Глубокий звук колокола, пронёсшийся над землёй, окончательно привёл нукенина в чувства. Он действительно стоял всего в паре километров от жилища Маритаими, куда твёрдо решил никогда не возвращаться. И сейчас ему ничто не мешало подняться наверх, потому что все разумные и логичные соображения о целесообразности, точнее, нецелесообразности такого поступка, были уничтожены бессонной ночью и бутылкой саке. И смертью Итачи, которая разрушила вообще всё. Но о ней Кисаме сейчас старался не думать, и у него почти получалось. Кисаме поднимался по тропинке для паломников, хотя ничто не мешало ему, применив свои способности, взойти по отвесной скале. Он сам не знал, почему так делает, но это казалось правильным, и он не хотел возражать, нарушать магию этого утра. Маритаими ждала его у калитки. Она была прекрасна в своём белоснежном кимоно, на котором еле виднелись в бледных лучах рассветного солнца розовые цветки сакуры. — Я знала, что ты придёшь сегодня, — просто сказала она. И Кисаме не показались странными её слова. Это снова было похоже на сон. Внешний мир куда-то исчез, осталась только эта таверна. Сюда приходили паломники, останавливавшиеся на пути к Храму Дракона. Кисаме помогал Маритаими на кухне и в зале. Она не просила об этом, но ему хотелось быть полезным, чтобы как-то оправдать своё присутствие. Нукенин не снимал свою шляпу, скрывавшую лицо, но чем дальше, тем более странной и нелепой казалась ему эта мера предосторожности. Он не понимал, как смогла Маритаими создать на этом крохотном клочке земли в горах целый мир, отделённый от внешнего, мир, куда не было дороги ничему плохому. Здесь отдыхали путники, только готовящиеся к своему паломничеству. А те, кто возвращались — Кисаме изумляли их просветлённые, счастливые лица, ведь он видел их на пути к Храму, и тогда они ничем не отличались от обычных унылых физиономий, которых в избытке в любой толпе — делились впечатлениями, удивительно похожими в чём-то, но вместе с тем, совершенно разными. Маритаими слушала, улыбаясь, всякий раз поддерживая беседу уместным вопросом или очередным чайником с удивительно вкусным травяным чаем, похожего на который Кисаме никогда не пробовал. И на её тонких запястьях мелодично звенели браслеты. По вечерам, когда таверна пустела (ни разу никто не остался ночевать на чердаке, и Кисаме почему-то радовал этот факт, который будто бы доказывал исключительность его собственного случая годичной давности), Кисаме и Маритаими гуляли в саду. Это всегда было похоже на ту ночь, которую Кисаме твёрдо решил не забывать никогда, но и всё-таки каждый раз случалось что-нибудь новое. Однажды они увидели в небе падающую звезду. Удивительно медленно она прочерчивала весь небосклон, и её хвост сверкал ярче луны. Кисаме всегда думал, что звёзды падают быстро. Вспышка — а через мгновение ничего уже нет. — Ну, а как тогда загадывать желание?! — рассмеялась Маритаими, когда он поделился с нею этими своими соображениями. В другой раз они обнаружили в ручье ярко-алого карпа с золотистым узором на боках, который будто бы складывался в иероглифы, но эти иероглифы были незнакомы Кисаме. Ручей спускался со скалы вниз, его исток находился у Храма Дракона. Ало-золотой карп, преодолевая течение, изо всех сил пытался плыть наверх, с огромным трудом огибая камни на дне и корни деревьев, встававшие на его пути. Кисаме и Маритаими неторопливо шли вдоль ручья, а потом снова заметили карпа, когда он безуспешно пытался проплыть через особенно высокий порог. Карп бешено бился, пытаясь совершить невозможный для себя прыжок и всё-таки взобраться наверх, чтобы плыть дальше. — Странная рыба, — прокомментировал Кисаме. Маритаими загадочно улыбнулась. — Знаешь, есть такая легенда, — начала она. Кисаме уже привык, что у Маритаими имелись легенды на все случаи жизни. — Что каждый карп, если захочет, может стать настоящим драконом. Только для этого ему нужно доплыть до моря, а потом вот до этого ручья. И если ему удастся проплыть до самого истока, то он станет драконом. — Так поможем ему! — усмехнулся Кисаме. Он почти отвык от собственных техник. Хотя прошло всего несколько дней. Сколько: три, семь, десять? Но всё-таки вода привычно покорилась воле шиноби, собираясь вокруг рыбы в пузырь. А потом Кисаме направил этот пузырь так далеко вверх по ручью, насколько хватало его взгляда. Если этот карп действительно хочет стать драконом, теперь ему будет попроще, останется всего-то ничего. Хотя Кисаме здорово подозревал, что карп просто бешеный, где он найдёт себе кормёжку в таком узком и неглубоком ручье? А ещё была ночь, когда Маритаими поцеловала Кисаме, и они вместе отправились в спальню, находившуюся на втором этаже таверны. Эту Кисаме, определённо, считал лучшей из всех. И пожалуй, даже слишком хорошей для того, чтобы быть настоящей. Он не думал, что вообще может существовать такое чувство близости с кем-то, тем более, с женщиной, с которой всего лишь делишь ложе. А даже если может, то оно точно не должно было случиться с ним. После всего, что он сделал. Кисаме не понимал богов. Он заслуживал наказания, а не такого. Но похоже было, что боги не имеют никакой власти в доме Маритаими. Кисаме не забыл свою прошлую жизнь. Она была — и днём он никогда не мог полностью отрешиться от тревоги и чувства вины, что он развлекается, пока другие сражаются. Но ведь пока его никто не вызывал. Рано или поздно Лидер вспомнит о нём, и это знание висело над Кисаме неотвратимым клинком. Он каждое утро чистил и заново перебинтовывал Самехаду, тренировался, как будто бы это было данью прошлому, и эта дань могла отсрочить неизбежное. Может быть, она и могла. Потому что Кисаме понадобился Акацуки снова только через месяц. Задание обещало быть самым сложным из тех, какие доводилось выполнять нукенину. Он не хотел прощаться с Маритаими, потому что знал, что не найдёт подходящих слов. Кисаме собирался тихо уйти ночью, когда девушка будет спать. Но его планам не суждено было осуществиться. Когда он, закинув за спину меч, зашагал в сторону калитки, его окликнули. Маритаими стояла на пороге, и в свете полной луны выглядела какой-то особенно нездешней, её бледная кожа словно светилась. Кисаме подумал, что если вдруг выяснится, что она не человек, а кицунэ, он почти не удивится. Маритаими не плакала, чего смутно опасался нукенин. Он не мог вспомнить, о чём именно они говорили, но напоследок девушка сказала: «Ты же ещё вернёшься». Казалось, она не спрашивает, а утверждает. Кисаме оставалось только пожать плечами. Сам он не был так в этом уверен. Какой смысл возвращаться? Акацуки нашли его здесь, найдут и снова. Из Организации не уходят просто потому, что так захотелось. Либо тебя выгоняют, либо ты умираешь, других вариантов нет. А быть девушкой разыскиваемого во всех странах нукенина — опасная затея, Маритаими это совершенно незачем. Миссия обещала быть сложной, но главную её сложность Кисаме не смог бы себе вообразить даже в бредовом сне. Его меч, его Самехада, всегда такая послушная и верная, сошла с ума. Ещё в первой и самой простой части задания, когда ему нужно было сразиться с Восьмихвостым, а затем с помощью Зецу имитировать собственную смерть, он уловил колебания Самехады. Мечу нравился этот толстый темнокожий ниндзя, разговаривающий ужасными стихами. Нравился так сильно, что скрывать свои чувства Самехада не могла. Несколько раз она сама чуть заметно отклонилась в сторону, отводя удары Кисаме, направленные точно в цель. По первоначальному плану, Би должен был вернуться к своим израненным и умирающим… Но осуществить это с внезапно взбунтовавшимся мечом было невыполнимой задачей. Впрочем, Зецу всё видел, а значит, он обязательно доложит Мадаре о случившемся. Тот поймёт, что план пришлось менять на ходу. Остаётся надеяться, что даже импровизируя, Кисаме сумеет выяснить что-нибудь важное. Он всё-таки скрылся в Самехаде, хотя соблазн отказаться от миссии был огромен: как можно идти на такое дело, когда что-то неладное творится с твоим оружием? Но Кисаме решил рискнуть, и меч слился с ним, не возражая. Впрочем, нынешняя ситуация всё равно разительно отличалась от тренировок. Обычно Самехада испытывала восторг и радость, когда Кисаме нужно было объединяться с нею в единое целое — чтобы принять свою форму акулы-демона, или чтобы спрятаться, как теперь. Но что-то явно шло не так. Мысли и чувства Самехады были просты и прямолинейны — как-то так мог бы рассуждать годовалый ребёнок, если дети вообще способны рассуждать. «Хозяин затаился, чтобы делать зло красивому шиноби. Плохо» — беспокоился меч. — «Надо предупредить красивого шиноби с вкусной чакрой». Кисаме не мог говорить с Самехадой словами, слов она не понимала. Было бы здорово, если бы под рукой оказались вдруг несколько шиноби с необычной чакрой, связанных и безоружных. Самехада охотно принимала такие подарки. Но сейчас у Кисаме не было ни шанса ублажить её. — Эй, парень! Кисаме не мог бы ответить, откуда доносится этот голос. Сам он был внутри Самехады, это уже подразумевало, что его не видно, и никто не должен к нему обращаться. И тем не менее, Кисаме был убеждён, что хриплый, странный голос звал именно его. Нукенин переводил взгляд, насколько позволяли это рамки меча, чтобы уловить хоть что-нибудь. И кое-что он действительно замечал. Золотая тень… Странное словосочетание, но никак иначе Кисаме не мог охарактеризовать то, что видел, чувствовал, осязал. Золотой отблеск проник внутрь Самехады. И он не был случайностью, он был кем-то третьим. — Ты скоро умрёшь, — буднично сообщил странный, неестественный, нездешний голос. — Тебя вот-вот раскроют, твой бестолковый меч вытолкнет тебя наружу через пару минут. Море далеко. Соображаешь? — Кто ты? — спросил Кисаме. — Скажем так, я — доброжелатель. Хочу помочь тебе, несчастному. Ты пытаешься прыгнуть выше своей головы. Мне это знакомо. Могу помочь. — Пытаюсь прыгнуть выше своей головы? — Кисаме усмехнулся. — Так и делаются подвиги. — Ты — идиот, — бесстрастно констатировал голос. — Сейчас подвига не будет. Ты умрёшь бессмысленно. Единственное, что ты сможешь сделать — послать свою акулу к лидеру Акацуки с собранными сведениями. Ценные сведения, а? — Довольно ценные, — ответил Кисаме. — Девятихвостый смог слиться со своим демоном. Восьмихвостый давно это сделал. И тому, и другому помог скрытый водопад. Лидер захочет его изучить. — Кто ж ему позволит его изучать? — спросил голос. — Да кого ж он спросит? — в тон голосу поинтересовался Кисаме. — Акацуки проиграют. — Голос сказал это так, что Кисаме поверил. — Будет война. Акацуки проиграют. — Кто ты? — повторил Кисаме. — Если я скажу, ты перестанешь меня слушать. Акацуки проиграют. Ты — ещё можешь выжить. Хочешь? — Нет, — ответил Кисаме. — А как же Маритаими? — Я не заставлял её любить меня, — Кисаме пожал плечами, но его сердце сжалось. — Это конечно, — легко согласился голос. — Но она выбрала тебя. Думаешь, обрадуется твоей смерти? И снова всколыхнулись воспоминания, пробивая годами наработанную броню безразличия. Это было похоже на то, как прочную, по всем правилам инженерного искусства выстроенную стену пронзают насквозь солнечные лучи, разрушая раствор, которыми были скреплены камни. И снова казалось, что может быть другая жизнь. Не имеющая отношения к войнам. Потому что в горной таверне на пути к Храму Дракона войн нет. Но это — иррациональное утверждение, в которое нужно верить. А Кисаме не мог верить. По крайней мере, сейчас, когда рядом не было Маритаими. — Маритаими нет до меня никакого дела, — Кисаме знал, что говорит неправду. — И вправду ведь! — обрадовался голос. — Не пройдёт и десяти лет, как в её таверну зайдёт другой путник. Она не полюбит его так же, но он напомнит ей тебя. Он останется с ней. Тебя она никогда не забудет. Это нельзя отменить. Печальная участь. — Счастливая, — сказал Кисаме, оглушённый этими откровениями голоса, в которые он, однако, верил почему-то всем сердцем. — А есть и другой вариант, — задумчиво сказал голос. — Ты просто вернёшься к ней. Живой. Вы оба будете счастливы до конца своих дней. Уж на это моих провидческих сил хватает — предсказать такую малость. — Я должен сообщить Лидеру… — Тебя только это волнует? — Да, — Кисаме не ожидал, что скажет именно это. — Я могу имитировать твою акулу. Я очень многое могу имитировать. Совсем скоро тебе предстоит бой, в котором ты не сможешь победить. Просто скажи: да или нет. Ты выживаешь — или умираешь? — Я… — Кисаме подумал об Итачи. Его напарник был вполне искренне убеждён, что смерть — единственный выход. Но ведь это не было правдой. Что, если всего на секунду предположить, что и в его случае смерть — не единственное решение? — не знаю. — Решай сейчас. Потом времени не будет. Смерть — или жизнь. Твоё прошлое, или твоё будущее. Простой выбор… Выбор не был простым. Сейчас Кисаме не спал, но в его сознании вдруг снова пронеслись старые кошмары. К которым добавилась смерть Итачи. И смерть всех других, к кому он был привязан в последние годы. Умер Хидан, а также его напарник Какудзу. Умерли Сасори с Деем. Он должен умереть тоже, такова судьба. Он должен закончить это. Убежать — будет трусостью. — Трусостью будет — умереть, — встрял голос, для которого, очевидно, мысли Кисаме не были тайной. — Ты долго ещё собираешься думать? На миг Кисаме почудилось, что он уснул. Перед глазами маячили кошмары, но только они становились не кошмарами, а просто снами. Вот он берёт с собой ту девчонку-учёную и убегает. Ему не приходится её убивать. Вот — битва на экзамене генинов. И он бросает катану на землю, когда видит, что против него — кузен Кагаякаши. А вот он отказывается убивать пожилого садовода. Вместо этого они пьют втроём чай в той беседке, где курятся благовония, и медный Будда смотрит на всех так, будто бы всё понимает. И Итачи всё ещё жив… Он ест свои любимые данго, но его лицо недовольно, как и всегда. И Маритаими в своём белом кимоно с лепестками сакуры стоит у калитки. И когда она видит его, в её глазах словно зажигается яркий огонёк. Она идёт ему навстречу, неторопливо, как будто ничто не может ей помешать. — Я согласен, — Кисаме сам не поверил, что сказал это. — Да спасибо же, все милосердные боги! Он позволил мне спасти его жалкую жизнь! Кисаме не видел своей битвы с Майто Гаем. Золотое сияние укрыло всё, лишив его сознания, а когда он пришёл в себя, то понял, что летит по небу, внизу виднеются пышные белые облака. Он летел на спине золотого дракона. На боках дракона были крупные алые полосы, пересекающиеся друг с другом и чем-то напоминающие незнакомые иероглифы. Дракон снизился на вершине горы, позволив Кисаме спуститься. — Если хочешь, зайди в Храм, — сказал Дракон на прощание. Потом он улетел. У Кисаме не было Самехады, вообще не было оружия. Плащ Акацуки был порван и пожжён во многих местах. Кисаме понятия не имел, когда это могло случиться. Он чувствовал себя заново родившимся. И как раз в тот момент, когда он особенно глубоко вдохнул чистый горный воздух, зазвенели вдруг колокола, оповещая о начале службы.