Дом, куда не заходят призраки

Хошигаке Кисаме и Учиха Итачи возвращались с миссии в стране Молний. Миссия заключалась в том, чтобы убить («нейтрализовать на бесконечно долгий промежуток времени» — так выразился заказчик) крупного феодала. Жертва… цель оказалась невысоким и тощим старичком с выцветшими голубыми глазами и доброй улыбкой, который жил в своём уютном поместье в пригороде столицы. Похоже, главным делом его жизни было выращивание экзотических цветов в своём саду. По крайней мере, цветов там хватало, а возился он с ними так увлечённо, что не заметил, как сзади приблизилась его смерть в форменном плаще Акацуки с притороченным за спиной огромным мечом. Итачи не вмешивался, стоял рядом и наблюдал, чтобы заметить и отразить возможную атаку со спины. В точном соответствии с инструкцией, которую разработал Лидер для миссий класса D. Кисаме не медлил, одним движением обезглавив цель. На мгновение мечник понадеялся, что тот не успел испытать боли. Хотя какое ему до этого дело? – тут же одёрнул себя шиноби. Обезглавленное тело покачнулось и упало, жалко ткнувшись в землю. Кровь из разорванной артерии хлынула на цветы, превращая их белые, жёлтые и нежно-голубые лепестки в одинаковые, ярко-красные. Кисаме не знал, как назывались эти цветы. Наверняка, знал Итачи. Но спрашивать мечнику не хотелось. — Идём, — сказал Итачи, подходя к своему напарнику. – Или хочешь дождаться охраны? Кисаме неопределённо пожал плечами, но послушался, как и всегда. Итачи был младше него лет на десять. Может, больше. Когда они встретились, его напарник был совсем ребёнком, ему было не больше четырнадцати. Но тем не менее, он раз и навсегда захватил лидерство в их паре. Впрочем, можно ли захватить то, что никто не защищает? Кисаме было удобнее отдать командование в чужие руки. Итачи привык быть главным. Сначала Кисаме это казалось забавной игрой, но потом стало вполне естественным. Никто из них не видел необходимости обсуждать сложившееся положение, как и менять его. Когда они приблизились к ограде поместья, прилегающей к лесу, в котором нукенины рассчитывали скрыться, Кисаме кое-что заметил. — Смотрите, Итачи-сан. Часовня. — Да, вижу, — голос Учихи был бесстрастным и спокойным. Кисаме лишь ненамного замедлил шаг, чтобы увидеть алтарь, с любовью украшенный цветами. Вокруг статуи Будды горели свечки, на краешке стола курилось сандаловое благовоние. И снова мечнику стало не по себе. Это была мирная картина, ненормально мирная. Ему, привыкшему к битвам, крови, смертям, сложно было поверить, что она может существовать наяву. Не в этом мире, раздираемом на части бесконечными войнами. Впрочем, за это ведь он и сражается? За то, чтобы все войны закончились. Учиха Мадара не слишком подробно рассказывал о своём плане Глаз Луны. Но Кисаме был в таком состоянии тогда, что ухватился за эту идею, как умирающая от голода акула вцепляется в тушу мёртвого кита. Уже спрыгивая с другой стороны ограды, Кисаме посмотрел на часовню в последний раз, и снова на мгновение испытал сожаление. — Не думай об этом, — сказал Итачи, когда они углубились в лес. — Я и не думаю, — вяло отмахнулся мечник. — Думаешь. – Врать Учихе всегда было бесполезно, и Кисаме промолчал. – Ты ведь знаешь, Кисаме, за что мы сражаемся? Это стоит любых жертв. — Ты прав, Итачи-сан, — пробормотал Кисаме. Он не собирался говорить об этом своему напарнику, но с большим удовольствием он сразился бы с десятком опытных джоунинов, чем повторил свою сегодняшнюю миссию ранга D. Итачи, однако, каким-то образом уловил эти его мысли. — В следующий раз это сделаю я, — тихо сказал он. Сначала Кисаме не понял, но потом сообразил. Конечно, ещё будет следующий раз. Будет обязательно. Их с Итачи, как самую сильную и сработавшуюся пару, Лидер старался отправлять на миссии рангом повыше. Но если их не было, то мелочёвка ранга D делилась между всеми поровну. Так что этот старик в цветочном саду – не последняя их невинная жертва. Да и далеко не первая – Кисаме не мог бы сказать, почему именно это убийство вызвало у него такие эмоции. Давно пора было привыкнуть… По крайней мере, старик был для него чужим человеком. И если вспомнить прошлое, даже это было уже очень, очень хорошо… На небе зажглись первые звёзды, обещая ясную и тёплую ночь. Кисаме не слишком устал, но Итачи придерживался своих, совершенно незыблемых законов походной жизни. Иногда Монстру Скрытого Тумана казалось, что в голову его напарника встроены какие-то загадочные и никогда не отстающие часы. — Привал, — объявил Итачи, когда солнце скрылось, оставив после себя широкую алую полосу на горизонте. Они вместе набрали немного веток, и Итачи поджёг их Катоном, соорудив костёр. Припасы почти закончились, в последнем селении, где они хотели докупить еды, Кисаме заметил ниндзя из Конохи, того, который вечно закрывал лицо маской до самых глаз. Он не помнил его имени, но бой с ним запомнил хорошо. У него осталось впечатление, что тогда этот странный шиноби показал ему только малую часть своих сил. Если бы они дрались всерьёз, поединок вышел бы куда более захватывающим. Кисаме не отказался бы повторить, но пока миссия не выполнена, это была пустая грёза. Акацуки и так вынуждены были браться за каждый заказ, чтобы выдержать конкуренцию с лучше организованными скрытыми деревнями. Портить репутацию Организации проваленной или выполненной с задержкой миссией Кисаме совершенно не хотелось. Поэтому он не стал спорить с Итачи, который сказал, что они купят еды в следующий раз. Но вплоть до поместья феодала, других магазинов им на глаза не попалось. Теперь шиноби вынуждены были ужинать вяленой рыбой, которую Кисаме ещё терпел, а вот Итачи ненавидел всей душой. На лице напарника было написано такое отвращение, когда он старательно откусывал кусочки и пытался их проглотить, что Кисаме даже развеселился. Он ещё такой ребёнок, Итачи-сан… Конечно, озвучивать эту мысль он не собирался никогда. Пожалуй, даже под пытками. Закончив с едой, Итачи, мученически скривившись, прополоскал рот, а затем улёгся у костра, достаточно далеко, чтобы не бояться подпалить плащ, но достаточно близко, чтобы не замёрзнуть. С другой стороны костра улёгся Кисаме. Перед сном он создал Водяного Клона, чтобы тот если что предупредил их об опасности. Может, это было и излишеством, но жизнь научила Кисаме, что перестраховаться – всегда лучше, чем что-то упустить. Тем более, кто-кто, а он не испытывал никаких проблем с чакрой, и один-единственный клон не мог помешать ему спокойно уснуть, очень надеясь, что этой ночью снов не будет. Конечно, надежды не оправдались. Кисаме провалился в кошмар, привычный, изученный до мельчайших деталей. Этот кошмар снился ему так часто, что иногда он даже понимал, что спит. Вот только сделать ничего не мог, раз за разом досматривая до конца всё то, что посылали ему милосердные боги. И просыпаясь весь в поту, с дико колотящимся сердцем, Кисаме чувствовал какое-то смутное удовлетворение. Это было его наказание. И он знал, что оно справедливо. Это всегда начиналось одинаково. Ему было одиннадцать, и он сдавал экзамен на генина. В Скрытом Тумане к этому экзамену подходили жёстче, чем в других деревнях, здесь поединки шли до смерти одного из участников. На жеребьёвке Кисаме надеялся только, что он не окажется в паре со своим кузеном Кагаякаши. Нельзя сказать, что они были друзьями – до экзамена на генина маленькие шиноби Скрытого Тумана старались не заводить друзей, помня, что каждый сам за себя. Но когда Кисаме вообще задумывался о дружбе, он всегда представлял своим другом именно Кагаякаши. Экзамен сдавали пятьдесят два человека. Шансы, что Кисаме попадёт в пару с Кагаякаши были один к пятидесяти. Но выпал именно этот шанс… Много позже Кисаме узнал, что старейшины Тумана всегда старались ставить в пары друзей или братьев. Потому что детям лучше было как можно раньше усвоить, что привязанность – недопустимая роскошь для шиноби. И когда Кисаме об этом узнал, у него не осталось никаких сожалений о том, что он стал отступником. Человек не выбирает, где ему родиться. Но вот что делать со своей жизнью – выбирает, и это прекрасно. В день жеребьёвки, конечно, одиннадцатилетний Кисаме понятия не имел об этом, и он просто был раздавлен невероятным, но всё же случившимся совпадением. Их с Кагаякаши битва шла на равных. Кагаякаши гораздо лучше владел мечом, но в сравнении с Кисаме у него было совсем немного чакры, так что он выдохся уже после девятой или десятой своей техники. В полном соответствии с планом Кисаме, решившего измотать своего противника. Когда он думал об этом, как о бое с обычным противником, создавал в голове схему, учитывающую все слабости… не Кагаякаши. Просто оппонента. Соперника… Так вот, тогда становилось намного проще. Лучше было не думать. Даже сейчас, двадцать два года спустя, Кисаме прекрасно помнил смуглое лицо Кагаякаши, его ладонь с разжавшимися пальцами, из которых, беспомощно звякнув, выпала катана, и белый, слишком белый песок, по которому медленно растекалось пятно крови. Следующее воспоминание было о лесе. И о группе учёных, которых Кисаме должен был быть сопроводить. Это были ниндзя-учёные Тумана, не лучшие из лучших, скорее, новички. Кисаме был удивлён, что им, недавним школьникам, поручили сведения такой важности. Ещё был удивлён тем, что Фугуки Суйказан назначил им только одного сопровождающего – его самого. — У нас не так много шиноби, — говорил Фугуки, обгладывая свиной окорок, который он легко удерживал своей огромной жирной рукой. – Ты, Кисаме, уже джоунин. Ты должен справиться. — Но если на нас нападут? – спорил Хошигаке, ничего, ничего ещё не понимающий в политике своей родной деревни. — Я уже сказал, — взгляд крошечных заплывших жиром глазок оторвался от стола, сфокусировавшись на Кисаме. – Информация имеет первый приоритет. Если не сумеешь отразить атаку – уничтожь группу и уходи. — Понял, Фугуки-сан. Кисаме думал, это будет легко. Никто не знал об их походе. Не с чего было ждать нападения. Каждый вечер перед привалом Кисаме расставлял ловушки и сигнальные печати, чтобы наверняка уловить любую агрессию. Один его клон бежал впереди группы, а другой – позади, чтобы заранее узнать о присутствии чужих шиноби. Уже на втором или третьем привале единственная в группе девушка, Каори, стала зачем-то садиться с ним рядом. Только она – её коллеги демонстративно игнорировали безмозглого охранника, каковым считали Кисаме. Каори постоянно их одёргивала, и Кисаме было от этого смешно. Она действительно думала, что он расстроится из-за слов неудачников, которых даже не взяли в Академию? Но это было… трогательно. На четвёртый день Кисаме заметил погоню. Если бы он был один, или хоть с одной только Каори, уйти бы не составило труда. Но группа учёных-шиноби не желала торопиться. Они ныли и жаловались на мозоли на пятках. Они шептались, что это задача Кисаме – защищать их, и как мог Фугуки-сан отправить с ними такого труса, уклоняющегося от битвы?! Кисаме очень жалел, что никак не может рассказать своим спутникам об инструкциях, полученных им от Фугуки. Если бы эти слизняки узнали, как низко ценит командование деревни их жизни, наверняка, мозоли перестали бы их так занимать. Но приказ есть приказ. Кисаме никогда не нарушал приказы. Только Каори, выбиваясь из сил и задыхаясь, торопилась. Остальные плелись позади, и постоянно приходилось их дожидаться. Может, они бы всё-таки ушли. Но один из учёных, формальный глава экспедиции, настоял на ночевке. Ему было наплевать, что враги от них в одном дневном переходе, и уж они-то не будут рассиживаться у костра. Может, он не поверил Кисаме. Может, поверил и решил сделать назло. В любом случае в тот момент он подписал смертный приговор и себе и всей своей команде. Хотя знал об этом пока только Кисаме. Каори не могла выбрать худшего момента, чтобы сообщить Кисаме то, что он и так давно понял. — Ты очень мне нравишься, — краснея, сказала девушка. – И если ты не против… вы не против, Кисаме-сан, может, мы бы сходили погулять? Когда всё закончится? Кисаме ничего ей не ответил. Что он мог ответить? Что ничего этого никогда не будет, потому что до следующего вечера Каори не доживёт? Наверное, он должен был согласиться. Пусть бы она хоть умерла счастливой. Но это пришло в голову Хошигаке тогда, когда было уже слишком поздно. Кисаме долго не мог уснуть. Его беспокоила мысль, что если бы он прирезал всех товарищей Каори, они с ней смогли бы уйти. Он смог бы запутать следы, смог бы спрятать их… Время ещё было, хоть его и становилось всё меньше. Но Каори обязательно расскажет обо всём в деревне, и там за нарушение приказа казнят их обоих. Впрочем, ей и рассказывать не придётся – учёных, кажется, чаще, чем остальных, проверяет Мастер Мыслей. И всё-таки, всё-таки… Кисаме смотрел на лицо спящей Каори. Оно казалось совсем детским. На губах играла лёгкая улыбка. Он очень, очень хотел сделать, что задумал. Ему понадобилась вся сила воли, чтобы сдержаться. Он разбудил всех на рассвете, и не дал никому позавтракать, заставив двигаться дальше. Кисаме не знал, на что он рассчитывает. Им было не уйти. Сигнальные печати срабатывали одна за другой – враги приближались. Похоже, они были измотаны – как и предполагал Кисаме, на ночь они не останавливались. Но даже так вражеские шиноби двигались намного, намного быстрее, чем его отряд учёных, впервые выбравшийся из своих уютных кабинетов. Шансов у них не было, но Кисаме упрямо подгонял своих подопечных вперёд. Когда они и сами сообразили, что погоня близка, все шестеро показали чудесную скорость. Если бы они с таким же энтузиазмом прибавили шага тогда, когда он этого требовал, сейчас они были бы уже на безопасной базе. Всё бы обошлось… Кисаме должен был не тянуть и убить всех сразу же. Это было правильно и соответствовало полученному приказу: ведь когда враги приблизятся на расстояние видимости, миссия окажется под угрозой. Его самого могут убить, беспрепятственно захватив учёных, а могут просто оттеснить в сторону, но миссия в любом случае будет провалена. И всё же он медлил. Вдруг те, кто за ними гонятся – отряд каких-нибудь генинов-малолеток? Вряд ли, и Кисаме знал, что вряд ли. Но перестать надеяться не мог. Он очень хорошо помнил момент, когда увидел перечёркнутое шрамом лицо предводителя преследователей. Не узнать его он не мог. Морино Ибики. Инквизитор Конохи. А с ним четверо шиноби из Анбу. Справиться с ними в одиночку смог бы разве что мизукаге. Кисаме знал это. И больше не медлил. Он убил своих спутников быстрыми ударами катаны. Если то, чему его учили в Академии, было правдой, ни один из них не почувствовал боли. Последней была Каори. Она всё понимала, и это было самое ужасное. Если бы она кричала, ругала его, было бы лучше. Но Каори только улыбнулась и попросила, чтобы он сделал всё быстро. Её последнюю слабую улыбку Кисаме так и не забыл. И знал, что никогда не забудет. В этот раз к старому кошмару добавилась сцена в саду, где он прирезал старика, который непонятно чем умудрился насолить их заказчику. Кисаме только надеялся, что это временная вставка, и дальше всё вернётся к двум обычным эпизодам. Даже их – видят боги – было вполне достаточно. Лучи рассветного солнца били прямо в глаза, над головой шуршали кроны деревьев, и на какое-то мгновение Кисаме показалось, что кошмар ещё не кончился. Но тут рядом заворочался Итачи, приподнимаясь на локте и протирая глаза другой рукой. Кисаме выдохнул с облегчением. Закончилось. По крайней мере, до следующей ночи. Напарники позавтракали безо всякого аппетита, доев вяленую рыбу. Поблизости протекал ручей, и Кисаме наполнил водой их фляги. Сам Итачи почему-то никогда не заботился об этом, но за годы мечник привык к этой особенности своего напарника. Испепелив с помощью Катона объедки, закидав кострище землёй, чтобы не оставлять следов, Кисаме и Итачи двинулись дальше. Их ждал долгий и нелёгкий путь: после леса им предстояло перебраться через Драконьи Скалы, а дальше идти вдоль побережья до деревни Дождя и базы. Там Лидер наверняка даст им несколько дней отдыха, а потом – новую миссию. И оставалось только надеяться, что ранг её будет хотя бы C. Даже С уже предполагает каких-то врагов, а не безобидных пожилых садоводов. Некоторое время Итачи молчал, но по углубившейся морщинке между бровями Кисаме догадался, что его напарник напряжённо что-то обдумывает. — Нам идти как минимум неделю, — сказал он. — Да, — пожал плечами Кисаме. — А еды у нас уже нет. Нужно где-то её купить. — Негде, — равнодушно ответил Кисаме. Он безразлично относился к идее недельного голодания. Конечно, это было неприятно, но ничего ужасного. Итачи, однако, переносил голод намного хуже, и вспомнив об этом мечник устыдился. — Можем порыбачить и поджарить рыбу, — предложил он, но Итачи скривился, как будто его напоили уксусом. — Хидан говорил что-то о таверне на Драконьих Скалах, — неуверенно сказал Учиха. — Таверна на Драконьих Скалах? – расхохотался Кисаме. – И кого там кормят? Птиц и горных козлов? — Паломников, идущих к Храму Дракона, — Итачи смерил напарника строгим взглядом, и тот сразу перестал смеяться. — Мы не особо похожи на паломников, — заметил Кисаме. — Ну почему? – спросил Итачи. – Если только спрячем куда-нибудь твой меч… — Я не оставлю Самехаду! – категорично заявил Кисаме. — Пойдём с Самехадой, — вздохнул Итачи. – Кто нас там увидит? Когда они вышли из леса, уже стемнело. Драконьи Скалы высились впереди неприступной громадой. Кисаме и Итачи могли бы подняться хоть по отвесной стене, концентрируя чакру в ступнях. Но для обычных людей залезть наверх по узкой, осыпающейся тропке, не огороженной даже самыми простыми перилами, казалось совершенно невозможным. Кисаме испытал смутное уважение к паломникам этого загадочного Храма Дракона, преодолевающим такие препятствия ради того, чтобы туда попасть. Храм был виден даже снизу – по крайней мере, одна его стена и высокая острая крыша. Остальное закрывала буйно разросшаяся растительность. В храме слабо светилось несколько окошек. А ещё группка огоньков была пониже, метрах в ста от земли. — Там таверна, — сказал Итачи. – Что ещё это может быть? Кисаме не стал спорить. Они быстро поднялись по скале, но в последний момент вышли на узкую тропу, где камешки осыпались под ногами, с шуршанием скатываясь вниз по склону. Шли они недолго – и увидели невысокую ограду, в которой виднелась гостеприимно распахнутая калитка. Оба шиноби прошли внутрь, оказавшись на вымощенной цветными булыжниками дорожке. По бокам от неё цвели кусты жасмина, а на земле стояли небольшие фонарики, освещающие путь. Дорожка привела нукенинов к длинному и приземистому строению. Сасори и Дейдара пришли бы в ужас – настолько нелепым, неказистым и далёким от понятия архитектурного искусства выглядел этот домик. Однако Кисаме он почему-то понравился с первого взгляда. Сам себе он сказал, что причина – в цветах, растущих в ящиках под каждым окном. Точно такие же росли в палисаднике его матери, пока её не убили вторгшиеся в деревню шиноби Огня. Кисаме тогда было всего четыре года, и эти цветы с жёлтой серединкой и белыми лепестками были единственным воспоминанием о матери, которое у него сохранилось. В душе, однако, Кисаме уже и тогда знал, что причина – не в цветах. Не в ромашках – так они назывались, как он узнал очень скоро. Просто как только они с Итачи зашли за калитку, с его плеч как будто свалился тяжёлый груз. Ничего больше не имело значения: его вина, его кошмары, опасения и неуверенность в том, что Глаз Луны – действительно такое уж благо. Здесь его не мучило прошлое и не страшило будущее. Здесь он мог быть… кем? Кисаме не знал ответа. Но чувствовал он себя так, как детёныш акулы, который родился в пресноводной реке, и вот наконец доплыл до океана, впервые втянув жабрами солёную воду… Кисаме покосился на своего напарника. Итачи либо не чувствовал ничего такого, либо не подавал виду. Он невозмутимо толкнул дверь и вошёл в зал. Кисаме оставалось только последовать за ним. Они оказались в просторной и уютной комнате с одним-единственным длинным столом. В углах светились бумажные фонарики, они не разгоняли тьму до конца, и в помещении царил приятный полумрак. Кисаме так и не понял, как хозяйка таверны сумела подойти сзади совершенно бесшумно, так, что не заметили ни он, ни Итачи. Но как-то ей это удалось. — Добрый вечер! – прозвучало сзади. Инстинкты шиноби сработали в обход рассудка, и в следующее мгновение Кисаме и Итачи уже отпрыгнули в стороны, нацелив на незнакомку кунай и катану. Девушка с длинными тёмными волосами вскрикнула и выронила из рук большую миску с яблоками, которую держала. Она полетела вниз. Но Кисаме оказался быстрее, и мгновенно созданный водяной клон подхватил её у самого пола. Девушка засмеялась и поблагодарила, забирая тарелку из рук шиноби. Кажется, её ничуть не насторожило применение ниндзюцу в шаге от неё каким-то подозрительным незнакомцем, прячущим лицо под широкополой шляпой. Кисаме мысленно вздохнул. И откуда они берутся, такие непуганые?! Итачи взял себя в руки и объяснил хозяйке таверны, что они намерены поужинать и, если возможно, купить немного еды в дорогу. — Конечно, — обрадовалась девушка. – Но уже поздно, может быть, переночуете здесь? В горах небезопасно... Я могла бы постелить вам на чердаке. Там не жарко, и есть удобные кровати. — Вы очень добры… Мы с удовольствием воспользуемся вашим предложением, — сказал Кисаме. Итачи, который уже открыл рот, чтобы отказаться, удивлённо покосился на своего напарника, но промолчал. Он достаточно доверял Кисаме, чтобы не оспаривать его неожиданные решения. Кисаме и Итачи сели за стол. Кисаме снял Самехаду, положив её рядом с собой. Итачи катану не снял, расположил её так, чтобы выхватить ещё раньше, чем вскочит на ноги. Конечно. Вражеская территория, постоянная бдительность… Девушка принесла несколько фонариков, расставив их на столе, и спросила, что хотят заказать её гости. Гости оказались непридирчивы. В общем-то, единственным требованием к ужину было «всего и побольше». Им принесли рисовые шарики с рыбой и креветками, какой-то травяной суп, поджаренные рёбрышки, которые обожал Кисаме. Когда они закончили с ужином, девушка унесла посуду и вскоре вернулась с чайником, чашками и тарелкой данго. Данго были слабостью Итачи. Он любил всё сладкое, но данго… Кисаме почти видел, как сосредоточенность и настороженность напарника дают трещину при виде этих разноцветных сладких шариков, политых густым сиропом. Кисаме невольно залюбовался незнакомкой, разливающей чай. Ему казалось, что не каждая гейша могла бы делать это с такой непринужденной грацией. Он зачарованно разглядывал запястья, выглядывающие из широких рукавов кимоно, на которых тихонько звенели браслеты из монет и ракушек. Руки девушки двигались так плавно, как будто она не разливала чай, а исполняла какой-то танец. Кисаме понял, что совсем выпал из реальности, когда Итачи недовольно кашлянул, привлекая к себе внимание. — Так как ваше имя? – с улыбкой спросила девушка. — Хошигаке Кисаме, — автоматически ответил нукенин, и Итачи напротив него поперхнулся своим чаем. — А я – Маритаими, — улыбнулась девушка, не заметив возмущения Учихи. — Красивое имя, — совершенно искренне сказал мечник. — Как и ваше, — сказала Маритаими. Итачи явно не терпелось поскорее закончить трапезу и сообщить напарнику всё, что он о нём думает. Для хладнокровного Итачи, которому были чужды любые эмоции, это было весьма необычно. Кисаме, однако, совсем не хотелось ничего заканчивать. Горящее благовоние наполняло зал тонким ароматом, смешивавшимся с запахом можжевельника и жасмина, которыми зарос сад вокруг таверны. На улице стрекотали цикады. Чай был очень вкусным, а тихий мелодичный голос Маритаими, пытавшейся увлечь своих молчаливых гостей разговором, придавал происходящему какую-то особую умиротворяющую завершённость. Кисаме хотел бы запомнить этот вечер навсегда. В его жизни было немного таких тихих и спокойных вечеров. Такого, как этот, может быть, не было вообще. Но рано или поздно чаепитие должно было закончиться, оно и закончилось. Итачи сказал, что хочет расплатиться заранее, потому что возможно, им с напарником придётся покинуть таверну ещё до рассвета. Маритаими кивнула, и они с Итачи отошли в сторону. Потом девушка сопроводила их по лестнице на чердак. Там действительно было свежо, и жара совершенно не ощущалась. И действительно обнаружилось четыре кровати. — Если хотите помыться, то за домом есть горячий источник, — сказала Маритаими, закрывая за собой дверь. Кисаме проводил её взглядом, испытывая смутное и неясное сожаление. — И как ты это объяснишь? – почти прошипел Итачи, снимая шляпу и швыряя её на ближайшую кровать. – Что с тобой, Кисаме?! Ты назвался первой встречной? А что, если она вызовет сюда Анбу? — Не вызовет, — Кисаме зевнул, тоже снял шляпу и уселся на другую кровать. — И почему же? — Потому что. Спите, Итачи-сан. Я создам клона. И Кисаме действительно создал клона. А сам лёг на кровать поверх одеяла. Ему не спалось, а вот Итачи, презрев все свои подозрения, вскоре засопел, подтянув к себе одеяло, как плюшевого медвежонка. Кисаме лежал, разглядывая потолочные балки, и вслушивался в тишину, нарушаемую лишь цикадами. Вдруг к ним добавился новый звук. Тихая и странная, незнакомая Кисаме мелодия. Она длилась и длилась, печаль сменялась в ней весельем, а долгие чистые ноты – быстрыми переливами, напоминающими пение птиц. Мечник не собирался никуда идти. И тем не менее с некоторым удивлением обнаружил, что сел в кровати и спустил ноги на пол. На чердаке слышно было не очень хорошо, а ему хотелось слушать эту мелодию дальше. Тихо, не скрипнув ни единой ступенькой, он спустился по лестнице в обеденный зал. Вышел на улицу. Кажется, мелодия доносилась откуда-то справа. Там же журчала вода. Кисаме пошёл туда, перешёл по воде речушку, и углубился в заросли можжевельника и японских клёнов по протоптанной тропинке. Мелодия была всё ближе. Впереди нукенин увидел какой-то огонёк. Он подошёл, встав за деревом, и осторожно выглянул из-за него. Там, на небольшой полянке сидела Маритаими. Она играла на сякухатти, перевязанной зелёными лентами. Перед ней на земле горела толстая свеча в подсвечнике. Кисаме слушал и слушал, а Маритаими играла и играла. Очень скоро Кисаме понял, что она не исполняет никакую известную музыку, звуки рождаются спонтанно. Иначе как могла мелодия ускориться и оживиться, когда подул свежий ветерок, пахнущий морем, и откуда взялись торжественные, чуть мрачные ноты, когда в небе пролетел огромный орёл? Меньше всего на свете нукенину хотелось сейчас выдать своё присутствие. Однако же, именно это он и сделал, совсем забывшись и не заметив, как хрустнула ветка под его ногой. Маритаими тут же выпустила сякухатти из рук и схватила свечу. — Кто здесь? – спросила она. В её голосе не было страха. Было скорее любопытство. Как будто она ожидала, что кто-то придёт на звуки её флейты. — Кто здесь? – повторила Маритаими. И Кисаме вышел на поляну из своего укрытия, только сейчас вспомнив, что его шляпа, скрывающая лицо, осталась лежать на кровати. Даже если Маритаими каким-то чудом не расслышала его имя, не запомнить его внешность она не сможет точно. Не каждый день встречаются люди с голубой кожей, жаберными щелями под глазами и акульими, треугольными зубами. Если бы об этом инциденте узнал Итачи, он настоял бы на том, чтобы убить хозяйку таверны. К счастью, Итачи не мог ни о чём узнать. Он спал, и наверно, видел второй или третий сон. Кроме того, в Акацуки не было и намёка на дисциплину, присущую Скрытым Деревням. В случае чего судьбу Маритаими будут решать Кисаме и Итачи, а не Лидер, которому и дела нет до подобных мелочей. — Я помешал вам, — с искренним раскаянием сказал Кисаме. — Совсем нет, — возразила Маритаими. – Просто я немного напугалась. — Простите. — Ничего страшного. — Вы очень красиво играете, — помолчав, сказал Кисаме. – Никогда не слышал ничего похожего. — Это сякухатти, — Маритаими кивнула на свою флейту. – Знаете, говорят, когда играешь на сякухатти – это всё равно, что медитация. — Поиграете ещё? – спросил Кисаме. — Конечно, — Маритаими немного замешкалась с ответом, но потом села на покрывало, подвинувшись так, чтобы Кисаме мог сесть рядом, и поднесла флейту к губам. Кисаме воспользовался предложением, усевшись на покрывало, их с Маритаими плечи соприкасались. Мелодия снова зазвучала. Нукенин чувствовал себя так, словно выпил залпом графин саке. Хотя он точно помнил, что они с Итачи выпили только по чашке, и не сейчас, а за ужином. Однако эта музыка что-то делала с ним. Сейчас, когда он слышал её не с чердака, а совсем близко, он как будто чувствовал всё то, что хотела сказать своей игрой Маритаими. Если она, конечно, хотела что-нибудь сказать. Девушка мечтательно смотрела куда-то перед собой, едва ли замечая что-то вокруг, она была в каком-то трансе, её пальцы и губы двигались, послушные не её воле, а чему-то иному. По мнению Кисаме, это выглядело совершенно волшебно. Не как техники шиноби, это была какая-то совсем другая магия, и она завораживала не хуже гендзюцу Итачи. Кисаме не сказал бы, как долго это длилось. Наверное, долго. Но он всё равно был очень разочарован, когда музыка стихла. — Уже поздно, — как будто извиняясь, сказала Маритаими. – Нужно идти спать. — Да, конечно, — машинально ответил Кисаме. Он всё ещё чувствовал себя странно, но это была хорошая, правильная странность. Они с Маритаими пошли к дому. Маритаими споткнулась, чуть не уронив свечу. Кисаме взял её за руку, и девушка не имела ничего против, сжав его пальцы. Когда Кисаме вернулся на чердак и улёгся на свою кровать, в его голове шумело, перед глазами проносились смутные неясные картины. Он хотел ещё раз обдумать случившееся, пережить заново свои впечатления. Но сон сморил его раньше. Последняя мысль, которую успел подумать Кисаме, была о том, что Маритаими не обратила никакого внимания на его внешность. В деревне скрытого тумана она считалась совершенно нормальной. Но во внешнем мире люди обычно пугались его. Маритаими смотрела так, как будто была уроженкой Скрытого Тумана. Однако же, Кисаме знал, что это не так. Маритаими, которая ТАК играла на сякухатти, просто не могла родиться в деревне Скрытого Тумана. Кровавого Тумана, как называли её все жители внешнего мира. С этой мыслью Кисаме и уснул. И только утром он понял, что ему не снились кошмары. Кисаме совсем не хотел уходить. Он прокручивал в голове все варианты, которые позволили бы задержаться. Но ни один не выглядел достаточно правдоподобным, чтобы убедить Итачи. Поэтому утром оба нукенина снова прошли по вымощенной разноцветным булыжником дорожке и покинули таверну Маритаими. Кисаме вспоминал, как она, прощаясь, посмотрела ему как будто бы прямо в глаза. Хотя конечно, лицо нукенина надёжно скрывала шляпа. Этот взгляд светло-зелёных глаз Кисаме решил не забывать никогда. Потому что он прочно ассоциировался с музыкой сякухатти в безмолвном ночном лесу, и с теми странными, неправильными ощущениями, которые она вызвала в душе. Всю дорогу до базы Кисаме был необыкновенно молчалив. Но Итачи, даже если что-то заметил, предпочёл не подавать виду. Кисаме был уверен, что больше никогда не увидит Маритаими.