Upside Down

      Запухшее красное лицо размером с половину моей ладони терялось в складках белой ткани. Лоб был сердито наморщен, к нему прилипло несколько тонких темных прядей. Брови хмурились над опухшими веками. Борясь с их тяжестью, сонно и слабо приоткрывались глаза и шевелились хаотично и не сконцентрировано. Разрумянившиеся щеки, казалось, занимали большую часть головы: они подпирали глаза, зажимали между собой пуговку носа и свисали по бокам. Нижняя губа то западала в рот, то выпячивалась вперед, и вместе с ней показывался влажный крохотный язык. На остром шевелящемся подбородке покоились два почти прозрачных пальца.       — Дай её мне, — сказал я и протянул руки, не в силах осознать, как крохотное существо вроде этого вообще может быть жизнеспособно. Тори отступила назад, удобнее перехватывая сверток. Она поправила пеленки, словно собиралась спрятать за ними лицо младенца. Я поднял на неё взгляд.       — Тори, — я вложил последние капли спокойствия и адекватности в свой голос, медленно растягивая слова и делая между ними длинные паузы. — Это мой ребенок. Отдай её немедленно.       Раскосые глаза очевидно сигнализировали о её мыслях: страх, настороженность, недоверие. Я сделал шаг к ней, она опять попятилась назад. Сил сдерживать себя уже почти не оставалось, в глазах начинало рябить от накатывающей волны бесконтрольной злости, все предохранители в голове и теле один за другим отказывали. Кровь оглушительно гудела в висках, мышцы пульсировали, готовясь к предельному напряжению и атаке.       — Отдай, Тори, — послышалось рядом.       Мы перестали буравить друг друга глазами и вместе обернулись. Медсестра стояла у двери и рассматривала нас с явным неодобрением. Она выразительно приподняла брови и качнула головой, призывая Тори к действию. Та с сожалением заглянула в сверток, а затем перевела взгляд на меня.       — Она очень хрупкая, — сообщила Тори, снова бессознательно поправляя пеленки. — Не причини ей вреда.       Я молча кивнул и протянул руки. Первое, что я почувствовал, было тепло и невесомая мягкость. Миниатюрное тельце в пеленках казалось уязвимо нежным и горячим, каким-то словно бесформенным и неподвижным.       — Придерживай её головку, — с плохо скрываемой досадой посоветовала Тори. Она ухватила меня за руку и резко дернула, подставляя сгиб локтя под затылок младенца. — А ладонью поддерживай ножки.       Под её руководством теплый, едва различимо копошащийся сверток целиком расположился на моей левой руке. Я выудил из-под складок пеленок правую, не участвующую в процессе держания, руку и осторожно провел по горячему лбу, сдвигая в сторону несколько коротких волосков. На алом кругляше лица произошло движение, кнопка носа и узкая переносица наморщились, опухшие веки плотно сжались, влажные алые губы округлились, и с тихим коротким писком ребенок чхнул, содрогнувшись всем тельцем. А затем лоб распрямился, брови приподнялись, и она снова открыла глаза. Их растерянный взгляд уперся в мои пальцы, задержавшиеся возле её головы, потом скользнул по Тори и поднялся на меня. Она заглянула в моё лицо и, клянусь, в её крохотных зрачках, окруженных темными изумрудами, на короткое мгновение возникло совершенно осознанное выражение узнавания.       — Её глаза, — выдохнул я едва слышно. — Зеленые, как у матери.       В подушечках пальцев, в ладонях, в напряженных мышцах рук завибрировало, побежало от бархатистой румяной кожи внутрь меня щекочущее тепло. Она лежала у меня на руках, безразлично разглядывая то меня, то потолок, то собственные пальцы, самое теплое и самое нежное создание в целом мире. Самое сильное и хрупкое, самое очаровательное в своем морщинистом, опухшем, раскрасневшемся безобразии, самое невесомое и самое сложное. Моя дочь.       Едва касаясь, я провел пальцем по её круглой щечке, и поднял взгляд на Тори. Она разглядывала меня с улыбкой и веселым любопытством.       — Поздравляю. Ты теперь отец, Эрик.       Я коротко кивнул и снова опустил взгляд на девочку. Пальцы у её подбородка сжались в округлый маленький кулачок. Она поднесла его ко рту и деловито облизнула. Я перехватил её пухленькую маленькую кисть и легонько сжал, а затем поднял руку вместе со свертком, и прижался лицом к малышке. Она едва слышно посапывала и причмокивала языком, на щеке неуловимо чувствовалось её нежное дыхание. Я закрыл глаза, вдыхая сладкий теплый запах ребенка. За эту минуту во мне что-то радикально перестроилось. Я уже не помнил, как все функционировало до, и не понимал, каким образом все так быстро изменилось, но точно знал, что отныне и навсегда это нежное дыхание и изумрудные глаза будут самым важным в моей жизни.