Upside Down

      Разочарование. Острое ощущение того, что меня обманули, вибрировало в теле и требовало немедленного выхода. В голове стоял пульсирующий звон, о ребра изнутри билась неподконтрольная мне ярость. Это было нерациональное, но испепеляющее меня изнутри чувство.       Нам ничего не обещали, я наперед не загадывал, но это было просто смехотворно. Я закончил инициацию первым, и вот такая лучшая из вакантных должностей мне досталась? Командир патрульной сотни. Оказавшееся в моем подчинении подразделение несло постоянную вахту на шестимильном секторе Стены, именуемом на сленге местных рядовых Митчем. Из всех семи равных частей Стены, опоясывающей заселенный Чикаго, выпавшая мне была самой грязной и вонючей. Она проходила по заболоченному и заваленному довоенными обломками металла участку, бывшему некогда дном отступившего и обмельчавшего озера Мичиган.       Я рассматривал, как скользкая зеленоватая грязь медленно поглощает носки моих ботинок, и чувствовал, что в трясину затягивает не только мои ноги, но и все то, кем я собирался быть и чем намеревался заниматься. Передо мной в несколько нестройных шеренг выстроились три расчета, четвертый стоял на своей двенадцатичасовой дневной вахте. Только что сошедшие со Стены после ночного патрулирования солдаты рассматривали меня с неприкрытым недовольством, откровенно демонстрируя усталость и агрессивную незаинтересованность в происходящем. Те, кто провел ночь в сухой и теплой казарме, были оживленнее: они толкались, переговаривались, гоготали себе под нос, чем-то перекидывались.       Стояла ядовитая атмосфера неприязни, презрительности и нелепой бунтарской бравады. Рядовые намеренно ярко транслировали свой настрой: ну что ты, шестнадцатилетний молокосос-перебежчик, неопытное свежее мясо, можешь нам сделать? Чем дольше я молчал, рассматривая строй, Стену и собственные берцы, тем громче становились солдаты, принимая моё поведение за нерешительность и стеснение. Но я знал, как качественно и надолго избавить их от этой спеси.       Ответственность и неподдельное уважение, четкое понимание и соблюдение субординации, скользкость лести и подхалимства и даже искренняя симпатия и бескорыстное стремление услужить были крайне ненадежными и изменчивыми моделями поведения. Полному и беспрекословному подчинению, двигаемому этими мотивациями, мог в одночасье прийти конец, когда возникали обида, лень, зависть, усталость, несогласие, возможности более выгодного продвижения. Страх был куда более универсальным и прочным двигателем. Никакие сомнения, уговоры товарищей, подстрекания и споры, слабо и «да никто не узнает», шантаж и подкуп не могли подействовать на по-настоящему, глубоко напуганного человека.       Все так же разглядывая со скучающим видом свои перепачканные в болоте ноги, я выхватил из набедренной кобуры пистолет и, не поднимая головы, выстрелил в землю в шаге от начала первой шеренги. Заранее заложенный в груду грязи и травы крохотный заряд детонировал, и под оглушительный хлопок десяток солдат, стоявших близко к взрыву и испуганно дернувшихся в сторону, окатило брызгами зловонной застоявшейся жижи.       По стене пронеслась металлическая дробь, это дежуривший патруль бросился на звук взрыва. Они ошалело уставились на происходящее под ними, не понимая, как следует действовать; сжимали и приводили в боевую готовность оружие, но не решались целиться в сторону своих. В сбившейся в кучу шеренге прошелестела короткая волна взволнованного шепота.       — Правило первое: бдительность, — поднимая глаза на перепачканных и сбитых с толку бойцов, негромко заговорил я. — Не терять бдительности даже в увольнении.       Нерешительно переминаясь с ног на ногу и боязливо оглядываясь, сбившаяся в невнятную толпу шеренга медленно начала выравниваться. Царило молчание.       — Правило второе: субординация. Правило третье: концентрация. Накануне дежурства и на вахте никакого алкоголя, азартных игр, излишне любвеобильных девиц и прочих отвлекающих факторов.       Тишина прервалась несколькими разочарованными вздохами и свистом, а затем из передней шеренги донеслось:       — Ты не представился, брат!       Я повернулся к источнику звука и полдюжины бойцов в дальнем конце ряда, чье самодовольство и спесь не пострадали под грязевым фонтаном, захихикали себе в кулаки.       — Выйти из строя, — скомандовал я и двинулся к судорожным всхлипам едва сдерживаемого смеха.       Одним ленивым медленным шагом из шеренги выступил долговязый и широкоплечий детина. Он ухмылялся одним краем рта и с задором косился на своих веселящихся дружков. Я в несколько широких шагов сократил расстояние между нами и резко выкинул кулак ему прямо в кадык. Удар был точным и достаточно тяжелым, чтобы в течение нескольких минут вдохнуть и выдохнуть из-за спазма и боли было невозможно, а следующие несколько дней горло саднило, но не настолько сильным, чтобы стать смертельно опасным. Хватаясь за шею и разинув рот в попытке хрипло вдохнуть, долговязый повалился в размокшую почву.       Я обернулся к одному из внезапно посерьезневших весельчаков.       — Повтори второе правило, — проскрипел я ему прямо в перекосившуюся от непонимания и испуга физию.       — Су… бординация, — рефлекторно сглотнув в страхе повредить свой кадык об мою злость, ответил боец. Я кивнул.       — Верно. Правило номер четыре: нарушение какого-либо из правил влечет за собой немедленное наказание.