Каждому своё

ПОВ Глеб Нас окружили взрывы. Чужие крики, стоны, невнятные слова доносились откуда-то далеко, но одновременно так близко. Капитан махнул рукой в сторону востока, и я, подхватив винтовку, бросился в указанном направлении. Несколько раз упал от волны, которую донес взорвавшийся снаружи окопа снаряд, но не остановился. Успеть! Только успеть, даже если ноги оторвет! Оглушительный рокот пулемета из доты придал сил, и я, уклонившись от взрыва, в прыжке свалился в яму и перекатился внутрь. Четверо бойцов, двое отстреливались, а другие еле успевали перезаряжать оружие. - Капитан! Капитан Прохоров, здесь?! Пытался перекричать кряхтение пулеметной установки. - Здесь я! Чего надо?! Прохрипел мужик, не отвлекаясь от стрельбы. - Блиндаж взорвали! Немцы с юга подходят! - Зараза а... И тут дот затрясся, я обернулся к выходу и последнее, что успеть увидеть, это черную форму и блеснувшее крыло птицы. А потом боль. Я не знаю, сколько находился без сознания. Тело как будто не подчинялось, не было сил даже открыть глаза, лишь ощущение, что тело как будто постоянно пинают, причем в разные места. Если и удавалось прийти в сознание, то это было мимолетно, и я ничего не запомнил. Отчетливо помню стук колес, чьи-то голоса, уже и боль смягчилась. Я пошевелил кончиками пальцев, пару раз тяжело вдохнул-выдохнул и только потом открыл глаза. Все тряслось, в ушах стоял дикий звон, темно, душно, вокруг какие-то люди, что это за место? Помещение изредка потряхивало, а по лицам людей мелькали блики света. Я попытался встать, но не смог, на ногах лежал чей-то чемодан. Ужасно хотелось пить. Какой-то старик навис надо мной и что-то стал спрашивать, я ни слова не мог понять, затем он протянул мокрую тряпку и продолжая говорить показывал на свой рот, а затем на мой. Дрожащими руками потянулся за тряпкой, а старик сунул мне ей в рот, настырно приговаривая. Я нахмурился, не совсем понимая, чего именно он от меня хочет, но, на всякий случай, укусил тряпку и ощутил сладостную негу от того, что во рту наконец оказалась влага. Он же, видимо этого и ожидая, закивал головой и продолжил пихать тряпку в рот. Я взял её в руки и жадно впился, втягивая в себя как можно больше. Старик, слабо улыбнувшись, потрепал меня по голове и отсел куда-то в сторону. По голове... И тут я осознал, что нахожусь уже не на поле, а тряска помещения - не мое воображение. Я нахожусь в вагоне. Я куда-то еду. Отложив тряпку в сторону, скинул с ног чемодан и, хватаясь за стенки, медленно поднялся. Очень душно, запах потных и грязных тел забивает ноздри, глаза уже привыкли к темноте. Удивительно, но при таком количестве народу, никто почти не разговаривал. Лишь некоторые тихо перешептывались. Я громко спросил: куда мы едем? Но мне никто не ответил, спросил еще раз и снова. Они были напуганы, они боялись даже взглянуть на меня. Повеяло холодом, я хотел по привычке завернуться в шинель, но обнаружил на себе только портянки, штаны и распашонку. Ни оружия, ни пилотки, ничего... В сознание медленно, подобно змее, готовой нанести смертельный укус подкрадывалась доводящая до дрожи мысль - я пленник. Ноги подкосились, комок в горле предпринял попытку задушить, и я бессильно опустился на пол рядом со стариком, который уже успел уснуть. Не знаю, сколько мы ехали, но, когда поезд остановился, я взмолился, чтоб он снова тронулся. Двери открылись, и всех начали выгонять на улицу. "Быстрее! Скоты! Быстрее" - услышал я знакомые слова, но далеко не сразу понял, что их произносили не на русском языке. Всех пассажиров поезда грубо распихивали и выталкивали на улицу, я подхватил старика и потащил его на себе. Мы спустились вниз на землю, и я, щурясь от яркого солнца, сумел разглядеть фашистскую форму. Старик что-то прокряхтел, и я поволок его за собой, кто-то крикнул мне в спину, и плечо прорезала острая боль, от нехватки сил я не удержался и повалил старика на землю, утягивая его за собой. Фашист кричал, приказывал немедленно встать и бросить его. Я ничего не ответил, лишь протянул руку к бедолаге, а тот, взглянув на меня покрасневшими карими глазами, протянул руку и раздался выстрел. Рука упала наземь. Толпа замерла, повисло молчание. Ярость окутала сознание, и я рванул на убийцу, но он выставил пистолет и дуло уткнулось прямо мне меж глаз. Он злобно прошипел угрожая убить меня, если сейчас же не отправлюсь туда, куда и все. Опустив руки и с горечью взглянув на бедного старика, я отправился туда, куда указали. До самой ночи мы стояли под проливным дождем, пока всех пересчитывали, спрашивали имена и откуда, затем нас растолкали по группам. Оказавшись среди некоторых соотечественников, пока на нас особо не обращали внимания, мне удалось выяснить, что всех военнопленных перенаправляют в концентрационный лагерь. Худшие опасения подтвердились. Ближе к утру нас всех обрили, а тех, кто сопротивлялся особо сильно, расстреливали на месте. Потом еще половину дня мы стояли на солнцепеке, как удалось услышать из разговора немцев ожидали еще два грузовика с пленниками. Я ожидал увидеть еще мужчин, стариков, но не ожидал увидеть детей. Что они здесь делают? Их осматривали с еще большей жестокостью, чем нас. Мальчики, девочки, не было разницы. Лишь только в конце их отделяли друг от друга. Затем они сверили похоже количество человек взрослых-пленников и детей. Детей расстреляли. Я рванул к ним, готовый каждого закрыть от пуль, но мужики, стоявшие рядом, схватили меня и не пускали. Я закричал. Меня ударили по голове. Не один раз. Очнулся я в тот момент, когда мы уже ехали в грузовике. Мужчина, сидевший рядом ,сообщил, что нас везут в лагерь. На вопрос о детях он промолчал. Шел дождь, в грузовике было тесно, меня прижало к стене, но я не ощущал ни жара, ни холода. Глаза испуганных детей, их непонимание происходящего, мне кажется, я слышал их мысли. Дождь барабанил по крыше грузовика, а я прокручивал в голове события дня на заставе, что пошло не так? Почему я не увидел их? Из-за меня они погибли? Все мои товарищи, все друзья? Это я виноват? Закрыл лицо руками, пряча в них слезы. Эти дети, они же не виноваты ни в чем, за что их? Почему не нас, взрослых и сильных, которые могут дать отпор? Нас нужно бояться, а не их. Это была западня, Левый глаз опух, а из шишки над ним ползла нить крови. Я не могу умереть так, не могу умереть, как собака. Дома меня ждут родные, они обязательно дождутся. Я же обещал. Обещал если и умру, то как герой Советского Союза. Мое сердце, пропитанное горечью и болью, вдруг охладело, а взгляд прояснился. Я попытался рассмотреть других пленников и увидел в их лицах страх, панику, а, что самое главное, смирение. Они смирились со своей участью? Ох, нет. Не дождетесь, я без боя не дамся. Я не готов быть расстрелянным, как пес. Черта с два, я умру не на родной земле! Мы ехали без остановок целый день и всю ночь, грузовик заглушил двигатель только когда мы проехали ворота лагеря. Как я определил? Очень просто - лай собак и звук лязгающего металла. Нас бегом вывели из грузовика и приказали построиться. Это было представление, не более. Я сразу это увидел, какой-то военачальник расхаживал и говорил, как мы ничтожны, явно перед кем-то выслуживается. Затем, я увидел перед кем. Высокий мужчина, тоже один из начальников с приставленным к нему охранником, который ни отступал ни на шаг. Уроды, бестолочи. Да кто вы такие, чтоб с нами так обращаться. Захватчики, слепцы! За своими мыслями я не увидел как шеренга из русских ребят, что говорили со мной после поезда вышли вперед и после оглушительных выстрелов упали замертво. Нет, этого не может быть. Вот так просто?! Да вы же твари! Кем вы себя считаете?! - Германия никогда не победит! Мой голос стал раскатом грома над воцарившейся тишиной. Раскрасневшийся от злости начальник потребовал, чтоб сказавший ПОДОБНОЕ вышел вперед. Я вышел. С прямой спиной, гордо поднятой головой. Готовый к смерти. Я все прекрасно понимал и с нескрываемым наслаждением наблюдал, как у второго, как видимо перед кем выслуживались округлялись глаза от шока, что я разговариваю с ними на их же диалекте. Без запинки, четко и внятно. Давайте. Убейте меня. Но этого не последовало, этот мужчина предложил отправить меня на эксперименты и удалился. В очередной раз приклад автомата поцеловал мою голову. Затем был медосмотр. Мучительно долгий и стыдливый. Меня осматривали вдоль и поперек, засовывали руки в места, о которых даже говорить не хочу. Выкачали, казалось, всю кровь. Когда выдали форму, приставили номер и вытолкали из барака, солдаты схватили меня и повели в сторону блоков, откуда шел дым. Иногда я видел появляющихся из-за углов заключенных, но при виде, как меня тащат, сразу прятались. По правде говоря, мне уже становилось все равно, а боевой пыл куда-то исчез. Еще в тот момент, когда распластали на столе, и какой-то немец в белом халате изнасиловал меня трубкой от тубус-кварца. Я не удивился бы, если бы из меня все еще продолжала идти кровь. Ноги уже не держали. Но мы прошли мимо блоков, из которых шел дым. Меня затащили за какой-то небольшой дом и заставили сесть на колени. Из дома вышел тот самый утренний военачальник. Он спросил понимаю ли я его. На молчание получил удар сапогом по губам. Противный звон застрял в ушах, и я лишь отдаленно услышал, что со мной будет возможно дальше. Он потребовал назвать имя, я назвал номер. Он явно был доволен ответом, меня взяли за ноги и потащили лицом по мокрой земле, запихнули в грузовик и снова куда-то повезли. Вечер. Дом посреди леса. Солдат вновь разъяснил, что я должен делать. Прислуга. Но мне было все равно. В голове не было никаких мыслей, как будто перестал существовать. Боль в филейной части не утихала. Перед тем как зайти, всучили тряпку и приказали протереть лицо, я... подчинился. Внутри было тихо и вкусно пахло, отчего желудок противно скрутило. Пройдя по коридору, зашел в комнату. Уютно, красиво, по-домашнему, но совершенно безжизненно. Внимание привлекло пианино, сердце, казавшееся застывшим, пропустило удар, и кончики пальцев дрогнули. Воспоминание о доме, о мирном времени заволокли сознание. Я и не заметил за собой, как, наплевав на боль, присев на банкетку, начал играть. Если закрыть глаза, то кажется, будто я дома... Затем раздался голос. Мы снова встретились, тот человек из лагеря. Я ошибся, назвав его мужчиной, скорей, это был взрослый парень. Выше меня, с широкими плечами, светлыми волосами, зализанными назад и ледяными глазами. Нордическая внешность. Я возненавидел его, возненавидел так, будто он был виноват во все случившемся: со мной, страной, детьми, погибшими. Будто бы он был Гитлером. Каково же было мое удивление, когда отправившись за дровами, солдаты начали издеваться надо мной: пинать, бить, кидать грязь, жрать землю и обзываться, он пришел и разогнал их. Тогда я подумал, что он всего лишь играет. Ну, притворяется. Но в тот момент, когда он схватил меня за подбородок и заставил так пристально смотреть в глаза - я испугался. Эта тетка, госпожа Беккер была суровой, но справедливой женщиной. При нацисте, она обращалась со мной как с обычным дворовым псом, но стоило остаться наедине, она обработала мои раны, осмотрела... Накормила! Но спать отправила в чулан, говоря, что мне не нужно лишний раз попадаться на глаза. Я спал внизу, среди мешков с мукой и банок с соленьями. Ощущение опустошенности, боли, обиды накрыли с головой. Я хотел кричать, молить о помощи, но понимал, что никто не услышит, никто не спасет. Один, на чужой земле, среди врагов. Потерянный, пропавший без вести, неизвестный солдат с номером 4589623. Нужно было поспать, хоть немного. Но сон не был спокойным, я ждал, что за мной придут... На следующий день, она загоняла меня делами. На самом деле, я и не был против, в деревне я только и делал, что помогал бабушке с дедушкой во всем. Когда телега привезла мешки, солдаты, стоявшие на карауле, пару раз поддали мне. Я мог им ответить, но госпожа приказала принимать все эти побои и не обращать постараться внимания. От чего-то я слушал её, хотя моя злость набирала силу. И она выплескивалась. Стоило остаться с этим фашистом вдвоем, оказывается его звали Александр Майер, и он уже был лейтенантом. Неужели такой исправный служитель своего поганого государства?! Он приказал обращаться к нему "Господин", я не слушал, и за это получал втык. От чего-то мне нравилось видеть это выражение гнева на его лице. Но, когда он сказал, что может мне помочь освободиться... На мгновение мое сердце ойкнуло, но тут же поникло. Я знал, немцам доверять нельзя. Позже один из фрицев поймал меня у двери спальни лейтенанта и приказал пойти на крышу переложить черепицу. Было душно, жарко, голова ныла, а пальцы болели. Я помню, как не удержал равновесия и упал на землю чуть не взвыв от боли в руке. Но вновь появился этот Майер и, подняв, отдал в руки госпожи Беккер, запихнул в дом. Потом было что-то... Что я не знаю, как описать. Во мне вдруг что-то сломалось. Мы сидели за столом, ели, немного общались. Он сказал, что я человек. Что мы оба люди. А значит мы ничем не отличаемся? Тогда я поднял голову и посмотрел на него. Две руки, две ноги, одна голова. Он светлый, я темный. Глаза голубые - глаза серо-зеленые. Хотя, бабушка говорила, что они цвета июльской травы... Он заводится, стоит обратиться на "ты", он пытается делать вид, что не рассматривает меня. Я решил рискнуть и попросить помыться в сарае, а он схватил и потащил меня в ванную. Все немцы такие сумасшедшие? Горячая вода разморозила разум и тело, было так хорошо, было так тепло. Впервые за долгие годы было спокойно. Не было страшно. Я даже специально отогнал мысли, что нахожусь голый с парнем, который массирует мне спину. Я настолько расслабился, что вспомнил песню, которую мы пели на заставе... А он слушал, краем глаза я видел, как нервно он облизывает губы и будто хочет что-то сказать, но не решается. Не знаю, но в тот момент я был благодарен. Благодарен ему. Вот только держать язык за зубами наравне с мыслями, я не умел. Назвав его узурпатором-нацистом, более того обратившись на ты! Этот псих попытался утопить меня. Пока откашливался, даже и не заметил, как он ушел. Прибрав все в ванной, укутавшись в робу, вернулся в чулан и лег на мешки. Александр Майер. Может быть он неплохой человек...