Козырная карта - пиковый туз

       Луи смотрел, как Шарль обыскивает карманы его куртки, доставая сигареты и зажигалку. Недавний экстаз негой разливался во всём теле. Ничего не хотелось. Три года у него была цель, к которой он шел, которая занимала все его мысли, и вот теперь наступило опустошение. Сладостное, с привкусом поцелуев, опустошение. Шарль бросил на него взгляд через плечо и как был, обнаженный, вышел из комнаты. Шарль… У Луи кружилась голова, когда он вспоминал о том, что произошло несколько минут назад. Это был не просто секс. Это было — словно Луи обрёл наконец-то своего идеального партнёра. Он не верил, что такое случится после смерти брата, но это случилось. Жизнь, судьба, рок, фатум отобрали у него Виктора, но взамен подарили Шарля.        Здесь, в полутьме, под шум дождя Луи позволил себе помечтать. Он бы мог забрать Шарля, забрать себе, и Грета в жизни бы их не нашла, даже обратившись в полицию. Он бы научил Шарля всему, что умеет сам: рукопашному бою, обращению с оружием, искусству слежки, взлому — несомненно, полезным вещам. Шарль был бы его — его сын, его младший брат, его партнёр. Партнёр во всём. Шарль бы вырос рядом с ним, став красивым мужчиной, похожим на Пьера — что скрывать, ему всегда нравился Пьер, тот был едва ли не единственным мужчиной, который нравился ему постоянно, обычно его влечение к представителям своего пола было кратковременным. Они бы собрали банду — не хуже, чем была. Или просто были вдвоём, одни против всех, как когда-то были с Виктором.        Нет.        Луи встал и натянул джинсы. Нужно было заняться делом.               Шарля он обнаружил на веранде. Тот был абсолютно мокрый, похоже, что он вышел под дождь и постоял там некоторое время. Парень курил, взгляд его блуждал где-то среди ливня. Луи взял у него сигарету и закурил сам, чувствуя под босыми ступнями мокрое дерево веранды.        — Как думаешь, она уже? — тихо спросил его Шарль. — Ей повезло, если она сразу свернула себе шею, а не лежала там, захлёбываясь.        — Надеюсь, ей не повезло. Она убила всех, кто был мне дорог, она хотела убить тебя. Хватит смотреть на дождь и думать, верно ли ты поступил. Поверь — верно. Для таких, как Анна, другого суда нет. Пошли в дом. Тебе надо поесть. А потом нас ждёт работа.        Они пошли на кухню. Луи быстро нашел керосиновую лампу и кучу свечей, расставив их в первые попавшиеся банки и блюдца. Стало очень уютно, и Шарль вдруг ощутил зверский, просто нечеловеческий голод. Луи обшарил шкафчики, и вскоре на столе появилась целая куча всего — в основном консервы и почти половина жареной курицы. И множество всевозможной вкуснятины, о существовании которой Шарль и вовсе забыл — сыры, колбасы, сладости…        — Чёрт, откуда она это всё брала? Верно, ездила за тысячу миль, чтоб здесь не заметили, — пробормотал Шарль. — Вот ведь старая стерва. А мы жрём всякую дрянь… Копченый палтус! Ничего себе! — он поднял на Луи довольный взгляд и облизнулся. – Это, чёрт возьми, лучшее за последние три года Рождество.        Луи улыбнулся в ответ — не столько шутке, сколько радуясь тому, что у Шарля хватает сил шутить.        — Нам нужно обыскать дом. Честно говоря, я не очень-то поверил заявлению Анны о том, что она передала все деньги и прочее своей сестре. Не тот она человек…        — Может, она всё в банке хранит? — Шарль набивал себе рот конфетами с ликёром.        — Вряд ли. Слишком уж большая сумма, к тому же ей всегда нужно иметь под рукой твёрдую валюту — на случай побега. Скорей всего, она перевела часть в золото и бриллианты, часть хранит в американских долларах…        — И закопала где-нибудь?        — Зачем? Это же страшная возня — закапывать, откапывать… Хотя смысл в твоих словах есть, — Луи нахмурился, обдумывая, как бы он сам поступил. Идея припрятать большую часть так, чтоб, если что, всегда можно было за ней вернуться… Но нет, это не для Анны, она не стала бы отдаляться от своих сокровищ и полагаться на случай. — Так что давай, доедай, стирай шоколад с носа и займёмся поиском кладов, — и вдруг добавил с испугавшей себя самого нежностью: — Юнга.        Шарль ответил восторженным взглядом.               Они включили свет — Шарль с сожалением посмотрел на свечки — и принялись внимательно обшаривать весь дом. Он был не слишком велик, большая часть комнат стояла заколоченной. Луи внимательно осматривал стены, опытным взглядом отыскивая тайники. Так, в одной, с виду вроде бы наглухо забитой кладовке, он обнаружил целый склад оружия.        — Ого! — Шарль весь потянулся к этому изобилию, но Луи немедленно дал ему по рукам. Он объяснял, как именно распознать тайники, где их обычно делают, как устроить тайник в городской квартире и как — в машине.        В небольшой комнате, примыкавшей к спальне и служившей Анне, очевидно, гардеробом, Луи тщательно обшарил секретер. Там было множество бумаг, в которые он толком не смог вникнуть — это были денежные документы, как говорится, то ли акции, то ли облигации. Умник Клод бы разобрался, но для самого Луи, толком не закончившего школу, это были египетские иероглифы.        — Пусть твоя мать найдёт хорошего адвоката. Что бы ни значили эти бумажки — это честные, легальные деньги и они теперь принадлежат вам. Счета и всё такое…        — А мы?        — А мы ищем кассу.        Ещё в потайном отделении секретера нашлась пачка писем. Они все были написаны твёрдым правильным почерком и подписаны «твой милый друг Д. Менакер». Глядя на эту подпись, Луи ещё больше уверился в том, что Анна им солгала. Он знал, что у неё есть младшая сестра и, скорей всего, её и вправду зовут Джулия. Он стал вспоминать, что знал об истории этой семьи.        «Милая моя Анна! Для меня всегда большая радость — получать от тебя письма, ведь ты сама представляешь, как мне неспокойно, когда я думаю о том, что ты там, в этой глуши. Разумеется, я с удовольствием выполню все твои просьбы — насчёт этого можешь не беспокоиться.        Относительно твоего вопроса, который ты так остроумно НЕ задала в последнем письме – да, она ещё жива. Поверь, мне от этого тоже радости немного, ведь больной человек в доме отнимает много сил и нервов, врачи лишь затягивают её агонию…»        — Да, кучеряво написано. Причём толком не поймёшь — кто писал. Мужчина или женщина, в смысле. Хотя, наверное, всё-таки мужчина, — глубокомысленно заметил Шарль, бесцеремонно усаживаясь на стол и читая письма.        — С чего ты взял? — удивился Луи, заканчивающий осмотр пола на предмет половиц с секретом, и переходя к подоконнику.        — Женщины по-другому пишут, — задумчиво проговорил Шарль. — Мать иногда получает письма от старых подруг, ну, а я… не смотри так! Да, просматривал их, вдруг что узнаю. Они толстые и там много всего — про то, что у кого случилось, про детей, про всякую ерунду мелкую. А тут по полтора–два листа, и всё конкретно — это сделано, это будет, об этом никаких вестей. Ага, вот, смотри, какой интересный кусок. «Умоляю, береги себя. Его нашли вчера — я не знаю подробностей, но это было отвратительное зрелище. Как говорят, его пытали, а потом перерезали горло. Кто знает, как много всего этот громила знал?»        — А ну-ка, дату? Так, письмо было отправлено буквально через несколько дней после того, как я разделал Мясника… А ведь я совершенно не помню, чтоб Анна упоминала каких-то своих родственников…        — А кто она мне вообще?        — Вторая жена твоего деда. Как я слыхал от Крошки Жана, Приливу взбрело в голову жениться на девчонке, которая ему в дочери годилась. Семья Анны в своё время крутила изрядные деньги, да только они разорились до её рождения… Вроде бы. Так, посмотрим спальню.        Спальня у Анны была роскошная — дорогое бельё на постели (Шарль покосился на сбитую в комок простынь), огромное зеркало, заставленное всякой косметикой — больше и дороже, чем у всех женщин городка и посёлка, вместе взятых.        — И зачем это всё нужно? — Шарль совал нос в пузырьки и баночки, пшикал духами. В воздухе запахло парфюмерной лавкой.        — Понятия не имею, — отозвался Луи, выбрасывая из шкафа одежду. В основном это были те самые чёрные бесформенные одеяния, в которых Анна успешно изображала из себя жуткую старуху, но попалось и несколько отличных костюмов, запечатанные пакеты с тонкими чулками, элегантное летнее пальто, шляпки, перчатки, туфли на каблуках. — Вот, погляди, чемодан и всё — новенькое. Она собиралась уезжать в ближайшее время. И понимаешь, что это значит?        — Да, — пробормотал Шарль, холодея. — Нам с матерью недолго оставалось.        Там же, в нижнем ящике, Луи обнаружил замаскированную под коробку с дамскими салфетками шкатулку с драгоценностями. Их было много, очень много, и глядя на одну из них — подвеску с синим камнем, Шарль готов был поклясться, что он видел такую у матери. Получается, Анна каким-то образом выманила у его матери и украшения? Шарль поделился с Луи этой мыслью.        — Да, это вполне на неё похоже. Она могла наплести что-нибудь о страшных долгах Пьера, о том, что нужно откупиться… Твоя мать мало что понимала в его делах, могла и поверить.        — А уж мне-то как врали обе! — зло пробормотал Шарль, вертя в пальцах кольцо с большим рубином. — Мать что, думала, я всю жизнь буду в эти сказки верить? Хм, а мне как раз, — он повертел ладонью, любуясь камнем.        — Это кольцо Анны. Именно его узнал Мясник, а я видел его на ней в день гибели банды.        Шарль торопливо снял кольцо и бросил к остальным украшениям. И протянул шкатулку Луи. Тот покачал головой.        — Это — твоей матери. Поставь, где стояло, и слазь под кровать, глянь, что там, я почему-то не могу её сдвинуть.        Шарль распластался на полу, засовывая руку под кровать. И наткнулся на глухую доску.        — Что за чертовщина, — пробормотал он, извиваясь и пытаясь втиснутся в щель. — Там что-то непонятное.        — А ну… — Луи наклонился и стянул с кровати матрац.        Кровать представляла из себя под матрасом сплошную поверхность, оклеенную обоями. Луи рассматривал её задумчиво, прищурившись, Шарль — удивлённо. Наконец Луи достал нож и принялся медленно водить по поверхности.        — Что… — начал было Шарль и с удивлением увидел, как мужчина вдруг вогнал нож в доски — без всякого напряжения, — и вырезал в них большой квадрат. И, подцепив его ножом, откинул в сторону — это оказалась крышка из толстого дерева.        — Ага, — удовлетворённо улыбнулся Луи. — А вот теперь смотри внимательно.        Под деревяшкой оказалась железная не то дверца, не то пластина с небольшой ручкой. Луи тщательно её осмотрел и подцепил сбоку совершенно незаметный проводок, — если не знать, что он там есть, в жизни не увидишь. А потом с силой приподнял крышку — она оказалась очень толстой. И там, в углублении, стояли два небольших чемоданчика.        — Вот так, — только и сказал он.        — Это… это… Как ты догадался?        — Это изобретение старика Прилива — такой тайник. Видишь вот эту проволоку? Если её не перерезать, то сработает механизм и эти чемоданы рухнут вниз, в подвал, — он достал их оттуда и надавил на пол. Тот крутанулся вокруг своей оси и встал на место. — А там, скорей всего, часть замурована. И если что, Анна запросто могла бы вернуться за ними.        — О-о-о! Открывай скорей, ну же. Ах… — Шарль замер, комок подкатил к горлу.        В одном чемодане лежали, мягко поблёскивая, золотые слитки — небольшие, чуть потолще средней шоколадки, с выбитыми цифрами. И маленькие чёрные коробочки. Луи открыл одну, в каждой — несколько пластиковых пакетиков, где рядом с вложенной бумажкой посвёркивал камушек. Во втором — толстые пачки денег, большая часть американскими долларами.        — Это же целое состояние, — Шарль трепетно провёл пальцем по золотому слитку, даже на ощупь тот казался каким-то особенным, — Пресвятая Дева Мария, ты теперь богат, Луи!        — Да, — задумчиво и как-то мрачно отозвался Луи, взяв в руки один из слитков. Тяжелый… Вот она — последняя добыча банды. Холодный, равнодушный металл, убивающий чаще, чем пули. Камни, что хоть купай в крови, хоть в дерьмо запихивай — не потеряют своей ценности. Ну и деньги, проклятые бумажки. Всё это не вернёт с того света никого из ребят. — Мы теперь богаты.        — Что? — ушам своим не поверил Шарль. Так, значит, он был прав. Луи берёт его с собой!        — Половина твоя. Ты получаешь её как наследник твоего отца, ну и, конечно, как подельник. У нас в банде, чёрт возьми, было джентльменское соглашение.        — Я… — у Шарля даже не нашлось слов. Он не знал, на что смотреть — то ли на Луи, то ли на баснословные богатства. Он словно взлетал, взлетал над землёй, его кружило, и он никак не мог остановиться. Вновь мелькнуло перед внутренним взором лицо Анны, залитое водой, мелькнуло и пропало. А Луи смотрел на Шарля, думая, не совершает ли он ошибку. Мальчик слишком молод — не глупо ли отдавать ему такие деньги в руки? Как бы это не сгубило его. Но кому отдавать — Грете? Которая, похоже, немного тронулась умом после смерти мужа? «Не нужно отдавать ему деньги, — коварно зашептал голос внутри. — Забери всё, забери его с собой. Вы, чёрт возьми, прекрасно заживёте на эти деньги вдвоём. Может, ты даже сможешь завязать с криминалом…» Но он отлично понимал, что не сможет завязать, что обычная жизнь — это не по нему. Что привык — привык к пьянящему азарту, к крови, к оружию. К этому привыкаешь не хуже, чем к наркотикам. А Шарля — Шарля надо уберечь.        Он смотрел, как тот с почти детским восторгом крутит в руках слиток, и тот зажигает мягкий огонёк в его чёрных глазах. Золото губит людей, а Шарль слишком молод… Луи мягко отнял у него слиток и притянул к себе.        Они не стали застилать кровать — так и упали, не размыкая объятий, на скинутый на пол матрац. Теперь Шарль не стал переворачиваться, ему хотелось смотреть своему любовнику в глаза. И в этот раз боль была слабее — словно эхо, словно тело было уже готово.        — Ты такой красивый и такой горячий, — прошептал ему Луи, и от этого шепота ли, от какого-то особенного движения Шарля пробрало, он вцепился мужчине в плечи, закинув ему ноги на талию. И во всём мире не осталось ничего, кроме них двоих и дождя за окном.        …Теперь уже Шарль остался валяться на сброшенном матрасе, пока Луи выходил покурить — сил, как ему казалось, у него не осталось ни на что. Вернулся Луи с бутылкой шампанского, обнаруженной в запасах Анны, и парой бокалов.        — За успех, юнга! — Луи хлопнул пробкой. Шарль впервые пробовал шампанское и не мог не оценить его прелесть. Особенно если пить вот так — обнаженным, лёжа на полу в хаосе постельных принадлежностей и золотых слитков, рядом с любимым мужчиной. Он пил и слушал — Луи рассказывал ему про отца, про его тайную жизнь. Действительно ли это было так, или, может, Луи привирал, или, скорее всего, сам запомнил Пьера именно таким — удивительно ловким, хитрым, порой безжалостным, но всегда смелым, и щедрым, и невероятно элегантным.        — …Он влюблял в себя людей. Мог заморочить голову кому хочешь. Я знаю, твоя мать любила его просто отчаянно. Не думаю, что он так уж её любил, но ты… Он часто говорил про тебя и с большой гордостью. «Он пошел в меня». Наша «база» — так он её называл — располагалась недалеко от вашего дома, потому что ему хотелось быть ближе к тебе.        — …Нет, твоего деда я лично не знал, только по рассказам Крошки Жана. Да, это его монетка, верно, про которую он говорил, что его дела никогда не будут так плохи, чтоб её потратить. Слыхал, тот ещё был тип, умел выходить сухим из любой бури. И как его угораздило связаться с Анной?        Шарль слушал всё это, как волшебную, пусть опасную и немного страшноватую, но всё-таки сказку. И ему казалось, что вся его жизнь будет такой сказкой.        — Тебя дома не хватятся?        — Не… Мать решит, что я опять в «Шы-а-а-шку» завернул и там остался, — Шарль зевнул. Долгий день и опьянение давали о себе знать.        — Тогда спи, — Луи укрыл свернувшегося клубочком мальчика одеялом, взял бутылку из-под шампанского вместе с бокалами и отправил их в тайник под домом. Ну, так и есть — никакого звяка, уж Анна всё предусмотрела. После чего, бросив взгляд на тускло мерцающее золото, выключил свет и растянулся рядом с Шарлем.        В конце концов, он может себе это позволить — один-единственный раз.               Шарль проснулся, когда вовсю светило солнце и щебетали птицы. Мир был свеж и ясен — в противоположность Шарлю, который чувствовал странную ломоту во всём теле и лёгкий шум в голове. Вчерашний день казался ему чем-то нереальным… Чем-то совершенно фантастическим, но вот же всё вокруг — разворошенная спальня, матрас на полу, Луи-Виктор в полурасстёгнутой рубашке — волосы мокрые, армейский жетон выбился наружу — сидит и что-то перекладывает на голых досках койки.        — О Господи, как же мне паршиво… Доброе утро, Виктор… Тьфу, Луи!        — Доброе утро, соня. Есть хочешь?        — Ещё как! Если верить книгам, то я после вчерашнего должен был утратить сон и аппетит на целую неделю!        — Не знаю, как в книгах, а в жизни такое случается гораздо реже, тем более с крепкими парнями вроде нас. Пошли поедим.        На кухне красовались огарки свечей и остатки вчерашнего пиршества. Луи сноровисто собрал их в мешок.        — Стоит кинуть где-нибудь, где никто их не найдёт… Не стоит слишком уж удивлять местных, когда они набьются в дом, узнав о смерти Ведьмы Руже. Да и драгоценности твоей матери надо припрятать, чтоб ни у кого не возникло искушения… Впрочем, это твоя задача. Ты ведь теперь, как ни крути — глава семьи, Шарль. Чай, кофе?        — Кофе.        — Вот, пожалуй, — Луи открыл слегка помятую коробку с бисквитом, который испёк как приманку для Анны, — попробуй.        — Ух ты! — Шарль полюбовался на тёмную глазурь с сахарным «Весёлым Роджером» и отрезал себе изрядный ломоть. — Мммм, вкуснятина какая… Неужели это ты готовил?        В его представлении Луи — такой сильный, такой ловкий с оружием — был не тот человек, который знал, как обращаться с кухонной утварью. Сам Шарль частенько помогал на кухне — матери или в «Шишке», но особой тяги к готовке не испытывал. Луи коротко рассказал ему о своём эпизоде в жизни под названием «Грация Свобода», впрочем, опустив некоторые подробности.        — Мать раньше вкусно готовила — там, дома, я имею в виду, — за три года Шарль так и не признал своим домом Страну Тишины, — а теперь у нас бобы да кукуруза, кукуруза да картошка, да ещё какие-то постные дни, о которых я в жизни не слышал! Что-то я не помню, чтоб мы как-то особо соблюдали посты… На Страстной неделе, разве что… Она как будто разучилась готовить.        — Ей стало не для кого. Она любила Пьера, так любила, что ради него пошла против своей семьи. Неудивительно, что, когда он погиб, её мир рухнул, и Анна из неё смогла верёвки вить и узлы вязать, — тоном умудрённого жизнью человека сообщил Луи. Он думал об этом — думал с тех пор, как проснулся, — и сейчас, глядя на Шарля, преспокойно потягивающего кофе на кухне, решался. Выглядел мальчик не очень — тени под глазами, руки немного трясутся, а когда Луи особенно сильно звякнул тарелкой, он вздрогнул. Но было видно, что он справится. Это было в нём — стержень, эдакая крепкая струна, огонёк, который не гаснет в любую бурю, он был настоящим наследником Прилива и Красавчика, и даже своей матери, которая однажды не побоялась пойти против всех своих родных, чтобы быть с человеком, которого полюбила. И это тревожило, очень тревожило. — Шарль, ты наелся? Пошли, нам надо серьёзно поговорить.        Шарль встал и проследовал за Луи. В голове после кофе немного прояснилось.        — А теперь смотри и не думай, что я тебя хоть каплю обману. Мы разделим это — и золото, и камни, и доллары — поровну. Ты, конечно, понимаешь, что такие штучки надо хранить в тайне?        — Я? О, я… Конечно, о да! Но…        — Ты умный парень и не пустишься во все тяжкие, верно? Этого хватит на прекрасную жизнь и тебе, и матери.        — Что? — Шарль был растерян. Почему Луи говорит так, словно… — А ты?        — А что я? Обычная история — дурные деньги легко достались, легко и уходят, — наигранно весело ответил Луи, хотя на душе у него было неладно. — Захочу — спущу всё в Вегасе, захочу — осыплю бриллиантами какую-нибудь голливудскую диву.        — Но… А как же мы? Я имею в виду — мы с тобой?        — Малыш, какое ещё «мы с тобой»? — теперь улыбка Луи напоминала оскал. — Никакого «мы с тобой» не было и быть не может. Уж не думал ли ты, что я возьму тебя с собой?        Шарль мрачно поглядел — он не просто думал, он был уверен в этом!        — Шарль, детка, только не устраивай сцен, — Луи аккуратно сложил половину сокровищ в чемоданчик, закрыл его с громким щелчком и приступил ко второму. — Пойми… Это невозможно.        — Вот ещё!        — Шарль, тебе только шестнадцать.        — Вот именно! Я, чёрт возьми, почти совершеннолетний и скоро смогу получить права! К тому же, ночью тебе на это было плевать!        — Да и на том свете мне достанется от твоего отца больше, чем от всех чертей, вместе взятых. Подумай сам: тебе шестнадцать. Твоя мать наверняка начнёт тебя разыскивать, и я вовсе не хочу попасться как похититель и совратитель несовершеннолетних. К тому же, — Луи отложил пачки банкнот, — ну что я с тобой буду делать?        — Ну… — у Шарля заблестели глаза. — Всё, что угодно! Со всем этим, — он обвёл рукой сказочные богатства, — мы могли бы уехать куда угодно, где нас никто не знает. В Южную Америку, в Европу, в Австралию…        — И твоя мать осталась бы одна? Не зная, где ты, что с тобой…        — Ну, мать, — Шарль замялся. — Ну, а что с ней?        — Твоя мать — слабая, безвольная женщина. Она осталась без мужа и посмотри, куда её это привело. Ты должен о ней заботиться, — Луи выложил главный козырь, — как это делал твой отец.        Это был подлый приём, и оба это знали. Конечно же, Шарль в жизни бы не сделал ничего, что заслужило бы неодобрение его отца.        — Ну здорово. Ну просто классно! Я, конечно, должен тут торчать чёрт знает сколько, потому что моя мать — глупая курица, а ты… ты… Я тебя просто ненавижу!        — Это для твоей же пользы.        — Я бы тебя убил сейчас!!!        — Ради бога, ты ведёшь себя как третьесортная актриса. Успокойся и будь мужчиной. Что тебя ждёт со мной? Я не умею жить нормально, обычной жизнью. Я не умею заботиться о детях, а ты ещё ребёнок. Тебе нужна школа и все дела, — Шарль отчётливо поморщился. — Поверь, у меня частенько в жизни бывают моменты, когда я жалею, что бросил школу, и хотя жизнь меня малость пообтесала, я всё равно тот ещё неуч и пишу с ошибками. У тебя же есть шанс, шанс зажить нормально, не впутываясь больше ни во что подобное.        — Но ведь я тебя люблю.        Это прозвучало как обвинительный приговор — Луи даже вздрогнул. Это не было уловкой или шуткой — это было настоящим манифестом юности и страсти, признание, продиктованное чувством, таким искренним и сильным, что оно сметает все условности.        — Не говори ерунды. Тебе только кажется… И ты меня совсем не знаешь. И хорошо, потому что ты бы мгновенно разочаровался во мне. Шарль, малыш, — Луи сел рядом и обнял мальчика, — ты просто не встречал ещё никого, кто подойдёт тебе по-настоящему. Я просто жестокий, малообразованный парень, который нахватался манер и знаний по верхам, и который хорошо умеет только две вещи — готовить и убивать людей. Я не смог бы хранить тебе верность, да и я сам бы надоел тебе моментально. В семнадцать… — или сколько там тебе, шестнадцать, да, — ещё никто не любит. Ты забудешь меня, как только я исчезну. Уговори свою мать, — Луи погладил Шарля по волосам, — уехать отсюда, чтоб никакие призраки тебя не тревожили. Пусть найдёт своих родственников. У тебя будет настоящая семья, и хорошая школа, и университет, где ты встретишь девушку себе под стать — такую же красивую и умную, из хорошей семьи. — Луи расписывал самыми радужными красками блестящее будущее, которое ждало Шарля. Будущее, в котором ему не было места. — Ты станешь уважаемым человеком, займёшь высокое положение в обществе…        — Мне это всё не нужно, — упрямо заявил Шарль, обнимая мужчину, ловя его цепочку с жетоном и подвеской-патроном и накручивая её на палец, чтобы подтянуть лицо Луи к своему и поцеловать. — Мне нужен ты… Я хочу жить, как ты и мой отец!        — Шарль, милый, — Луи проклял шампанское, которое развязало ему язык, и свои россказни, которые воспалили воображение мальчика. — Бандитская доля — это вовсе не весело. Да, сегодня ты король и кажется, что ухватил удачу за хвост, — он кивнул на чемоданчики, — а завтра ты гол, бос, дырка в кармане и копы грызут твои пятки.        — Но отец же жил!        — И чем он кончил? Забудь об этом, Шарль. Я не возьму тебя с собой.        — Тогда я удеру из дома!        — И бросишь мать? Забудь об этом.        — А я думал, я тебе нравлюсь, — Шарль резко соскочил с кровати и вышел, даже не глядя на свою долю.               Шарль сидел на крыльце и курил. Рядом с ним лежал платок — тот самый, выцветше-красный.        — Его надо сжечь, — напряженным голосом, глядя в никуда, сказал Шарль. — Не могу на него смотреть.        — Я займусь, дай сюда… Остановись, Шарль, ты зажигаешь вторую сигарету.        — Иди к чёрту. Какое тебе теперь дело?        «Я желаю тебе добра, — мрачно подумал Луи, всё-таки отбирая у Шарля сигарету и получая в ответ совсем не дружеский тычок под рёбра. — Ты не понимаешь, и я сам с трудом могу это принять, потому что сейчас мне больше всего хочется схватить тебя в охапку и бежать на край света. Потому что мне хочется, чтобы ты был только моим и только мне дарил свои улыбки и поцелуи. Я знаю, что это неправильно, но я чувствую — ты мой, ты – мой, как эти слитки и бриллианты. Ты – всё, что осталось после Пьера, а значит, ты – мой. Но я не могу. Я не должен. Видит Бог, в своей жизни я так часто грешил, что сейчас должен совершить хоть одно праведное дело, и, чёрт возьми, знал бы ты, как мне больно».        Они уговорились, что Шарль подождёт, пока Луи пригонит джип, чтобы забрать Шарля и всё остальное, а Шарль тихонечко посидит на крылечке и не будет делать глупостей. Оставшись один, Шарль принялся бесцельно бродить по дому, в который Анна на протяжении почти трёх лет не пускала никого. А тут совсем неплохо — если проветрить и отпереть часть комнат. Матери должно понравиться, хотя нет, слишком далеко от посёлка… О чём он думает! Сразу же, как только станет известно о смерти Анны (теперь даже в глубине души он не мог назвать её «гранд-ма»), они переберутся в городок. А потом — в город побольше. А потом… Он подошел туда, где у Анны был оружейный склад, и с интересом осмотрел его. Винтовка, пожалуй, была тяжеловата (зачем ей тут винтовка?), а вот пара пистолетов — в самый раз. Шарль взял один. Тяжелый… Но если приноровиться, то у него получится. Шарль метко стрелял из рогатки и умел метать нож, однажды Шатун показал ему, как управляться с охотничьим карабином — оружие не было для Шарля внове.        «Твой отец мог попасть в подкинутую монетку за двадцать ярдов», — сказал ему Луи. Почему бы и ему не научиться так же? Шарль осторожно положил пистолет на место и вновь придал кладовке вид наглухо забитой.        Послышался шум мотора — джип Луи въехал во двор. Шарль промолчал, когда Луи вынес и положил туда оба чемодана, он молча залез в машину. Там лежала его сумка — сумка, которую он собрал, искренне надеясь, что уже не вернётся домой, что Виктор, его прекрасный Виктор (а он даже имя своё скрыл!) обязательно возьмёт его с собой. Когда… Когда же это было? В прошлом веке? В иной жизни?        — Не грусти, — негромко сказал Луи мальчику, осторожно ведя машину по неровной размокшей дороге. — Всё к лучшему. Поверь мне.        «Хотел бы я и сам в это верить», — думал он, глядя на мальчика, который сидел, опустив взгляд на свои руки. Лес, взъерошенный и умытый, весело шелестел, дышал свежестью и прохладой, солнечно-зеленые пятна скользили по лицу Шарля, и совершенно невозможно было угадать, о чём он думает.        Они доехали до амбара — Луи решил не заезжать в посёлок, чтоб не вызвать пересудов.        — Спрячь это здесь. Нечего шарахаться с чемоданом. Потом потихоньку перенесёшь и спрячешь, — отрывисто говорил Луи, хотя хотелось ему сказать совсем не это на прощанье. Ему хотелось предостеречь Шарля, попросить пообещать не делать глупостей, не путаться с мужчинами, не общаться с сомнительными личностями… Но за эти несколько дней он успел узнать Шарля довольно неплохо и понимал, что тот лишь рассмеётся ему в лицо. И ответит что-нибудь крайне едкое. И уж тем более — в жизни его не послушает, а, скорее, поступит наоборот. И Луи нашел как можно более правильные, возможно, единственно правильные во всей этой ситуации слова:        — Ты справишься как надо. Ты весь в своего отца.        Шарль вскинул голову — глаза его сверкнули, но он промолчал. И вдруг, расстегнув пуговицу на рубашке, вытащил из-за воротника шнурок с монеткой в пять сантимов.        — Возьми на память, — увидев недоумение на лице Луи, он торопливо продолжил: — Она принадлежала моему деду… отцу… Если на память не обо мне, то о них.        — Шарль… Это же ваша фамильная реликвия, — пальцы Луи несмело коснулись монеты.        — Да. И пусть твои дела никогда не будут так плохи, чтоб пришлось её потратить, — с этим семейным присловьем он вручил монету мужчине. Лицо у него было решительное и упрямое, затаённая боль делала его взрослей. Луи расстегнул цепочку, висевшую у него на шее.        — Это тебе, — он снял патрон. — Снайпер целился прямо в меня, не было ни единого шанса… Но патрон заклинило, доля секунды — и тут Виктор прыгнул на него сверху, с ножом, — он подбирался, пока я отвлекал внимание на себя. Виктор носил свой жетон — он гордился тем, что был на «настоящей войне», а я его — как талисман на удачу. Виктор погиб, а я жив. Держи его, — он вложил тёплый золотистый предмет мальчику в руку, — и пусть удача всегда найдёт для тебя время. Хотя бы долю секунды.        Они стояли перед амбаром и целовались. Шарль хватался за Луи с такой силой, словно надеялся удержать. Луи обнимал Шарля крепко и осторожно, как будто хотел передать ему — не словами — часть своей силы и своих чувств, чтобы Шарль понял – то, как он поступает, это всё — ради него. Наконец они разомкнули объятья.        — Прощай, Шарль-Пьер Руже, — и Луи, заведя машину, погнал её по дороге, сквозь зелёную светотень. — Прощай, милый мой мальчик… Я тебя никогда не забуду, но надеюсь, ты вскоре забудешь меня.        Шарль смотрел на дорогу, пока машина не превратилась в крошечную точку — соринку в глазу. Да, соринка, которую только сморгнуть — и нет ничего, и на мгновение расплывшийся мир вновь обрёл очертания. Он посмотрел на патрон в своей руке, на чемодан, стоящий рядом, на лес, шуршащий и шумящий, полный бесконечной жизни, юной и неистовой, как он сам.        — До встречи, Луи-Виктор Лугару, — прошептал он этому лесу и бескрайнему небу, зная, что они слышат. — До встречи.        Подхватив чемодан, он зашел в старый, полуразвалившийся амбар. Луи прав — нечего шляться по местам, заселённым всякими сплетниками, с чемоданом. Он спрячет его здесь, под гнилыми половицами, засунув в сумку для начала пару пачек наличности и коробочку с камнями. А затем как следует присыплет пол пылью и сенной трухой, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что здесь чем-то можно поживиться. А в ближайшие дни перетаскает всё домой и подумает, как бы это всё хранить в тайне. О, он сообразит. Вообще, в ближайшие дни его ждёт множество дел.               Грета Руже начала серьёзно беспокоиться к середине следующего дня — так надолго её непутёвый сын ещё не уходил. Ей было за что волноваться. «У твоего сына дурная кровь, Грета, — частенько говорила ей свекровь. — Ты бы его порола, что ли? Вот Себастьян запрещал мне пороть Пьера и посмотри, что из него выросло?» Но у Греты, хоть она и понимала, что сын медленно, но верно отбивается от рук, да и в Библии сказано «кто жалеет розги, тот губит ребенка», рука не поднималась. Ей представлялся покойный муж — она с отчётливой ясностью понимала, что тот скорее залепит ей пощёчину (хотя он в жизни даже голоса на неё не повышал), чем позволит прикоснуться к Шарлю. Это во-первых… А во-вторых, так же ясно она понимала — стоит ей лишь один раз взяться за ремень — и Шарль исчезнет. Просто однажды не вернётся домой, и к тому времени, когда она поднимется к нему в мансарду, чтобы обнаружить пропажу кое-какой одежды, старого плюшевого медвежонка да пары книг, он уже будет давным-давно сидеть в кабине лесовоза и развлекать болтовнёй водителя — одного из тех, с кем успел познакомиться в «этом вертепе». Нет, Анна не понимала…        И никто не понимал. Порой Грета спрашивала себя — чем она заслужила всё это? И отвечала: «Я знаю, чем». Тем, что когда-то осмелилась полюбить того, кого любить было нельзя. Но сердцу не прикажешь…        Хлопнула дверь, и Грета быстро прошла в прихожую. Там разувался её блудный сын. Она уже набрала воздуха, чтобы обрушить на него поток ругани… и замолчала. Шарль улыбался.        Так улыбался Пьер, возвращаясь домой после того, что он называл «весёленькое дельце», то, о чём Грета старалась лишний раз не думать.        Шарль улыбался и глаза его хитро поблёскивали. Драные джинсы были мокрыми до колен, как будто он шел через поле, на лице играл румянец.        — Привет, мамочка. Что у нас на обед?        «Ну здравствуй, дорогая. Что у нас сегодня на ужин?»        — Шарль… — тихо произнесла Грета. — Что же ты делаешь, сынок?        Шарль поднял на неё взгляд — это был взгляд взрослого человека, точно знающего, что он делает, и отдающего себе отчёт в своих поступках.        — Всё будет хорошо, мама. Всё будет очень хорошо.               …Фары армейского джипа резали ночь. Давно пора было остановиться, но Луи с упорством, достойным лучшего применения, гнал джип мимо призывно светящихся редких мотелей, отлично понимая, что чашка дрянного кофе, выпитого недавно на заправке, будет не слишком долго отделять его от того момента, когда он просто задремлет за рулём и проснется в последний миг, чувствуя, как колёса машины отрываются от земли, отправляясь в последний полёт с обрыва на фоне равнодушных звёзд, или очнётся от дикого гудения гигантского грузовика, и свет фар ослепит его, как ночную бабочку. Иногда ему казалось — ну и к чёрту. Он старался уехать подальше, так далеко, чтобы глупой была сама мысль вдруг круто развернуться, примчаться обратно в этот богом забытый посёлок… Он видел это как наяву — маленький, обшитый алюминием домишко, некрашеная дверь, испуганная Грета в ночной рубашке… Он вбежит и крикнет: «Шарль! Пойдём со мной!», и как в дешевой мелодраме, Шарль сбежит к нему по лестнице под возникшую из ниоткуда музыку и бросится на шею…        Нет. Это всё бред, сны наяву.        Он остановится в следующем же мотеле. Просто ляжет спать — и всё.        Чтобы отвлечься, он включил радио.        — …И четвёртое место в нашем чарте занимает Долли Партон и её новый сингл «Я всегда буду любить тебя».              Если я останусь,       То буду только мешать тебе.       Поэтому я уйду. Но я буду думать о тебе       Каждое мгновение своей жизни.              Луи не очень любил американское кантри, — если уж на то пошло, ему больше нравился рок-н-ролл. Но сейчас голос американской певицы, и музыка, вызывающая в памяти просторы американских полей, где они с братом провели несколько месяцев перед войной, и песня словно врезались в душу. Словно неведомая американка пела только для него — последнего бодрствующего человека в этом огромном мире.              Горько-сладкие воспоминания —       Вот всё, что я беру с собой.       Прощай и, пожалуйста, не плачь.       Мы оба знаем, что я не та, кто тебе нужен.              Я всегда буду любить тебя.       Всегда буду любить тебя.              Как будто кто-то где-то знал…              Надеюсь, жизнь будет добра к тебе.       Надеюсь, у тебя будет       Всё, о чём ты мечтал.       Я желаю тебе радости       И счастья.       Но, самое главное, я желаю тебе любви.              Я всегда буду любить тебя…               Нет, это слишком! Луи выключил радио и вышел из машины, опёрся на капот. Стрекотали какие-то ночные насекомые, около уха запищал комар. Нет-нет-нет! Ему захотелось заорать на всю эту тишину, чтоб кузнечики замолкли, чтоб покосилась на небе неполная луна и звезды сбились в кучу. Я всё сделал правильно! Я всё сделал как надо! Так почему же так плохо и тоскливо?        Луи стоял и ждал, когда звёзды и луна в его глазах обретут чёткость. Только потом вновь сел в машину и поехал — с твёрдым намерением остановиться у самого первого мотеля. И если там будет бар или просто магазинчик, он купит большую бутылку виски или водки — самую большую, которая наградит его назавтра страшной головной болью и отвратительным похмельем, как раз таким, которое не даст плюнуть на всё и развернуть машину обратно на север.        В лесу, что возвышался вдоль дороги, отчаянно, с дикой тоской в голосе завыл Зверь.              Showdown (вскрытие) — момент, когда все игроки, оставшиеся в игре, демонстрируют свои карты с целью определения обладателя старшей комбинации после завершения четвертого раунда ставок.              Dolly Parton — I Will Always Love You, более известная нам в исполнении Уитни Хьюстон по к/ф «Телохранитель»