Козырная карта - пиковый туз

       Город наполнял туман — как всегда, он шел с моря. Фонари не рассеивали, а лишь подсвечивали его, делая поистине фантастическими тени.        Молодой мужчина, чей возраст можно было бы определить как «ещё, наверное, нет и тридцати», в байкерской куртке и тяжелых ботинках неторопливо шел по улице. Он явно наслаждался и ночью, и туманом, и этой странной фантасмагорией теней. Он был дома.        Да, дома. За последние два года судьба изрядно пошвыряла Луи Лугару по миру, но он всегда старался оказаться в родном городе весной. Сентиментальность — может быть, и если не требовалось срочно гнаться за кем-то на другой конец мира, Луи старался проводить это время среди знакомых улиц. Шикарные курорты и мегаполисы с их бурной ночной жизнью тоже были неплохи время от времени. Но дом — это дом. Это там, где если не сердце, то какая-то его часть.        Подходя к гостинице, служившей ему пристанищем во время его обитания в городе (и являющейся его собственностью — маленькая безобидная прихоть из той же глупой сентиментальности, — ах, как часто жестокие люди бывают сентиментальны!), он вспомнил, что кое-что хотел забрать из джипа.        Как назло, в гараже, куда он обычно загонял джип, произошла какая-то неприятность с замком, и пришлось оставить его на стоянке. Впрочем, не так страшно — джип был ему менее дорог, чем мотоцикл, да и стоянка хорошо охранялась. В джипе лежала папка кое с какими бумагами, которые передал ему Ле Горш, касающимися последнего дела. Дело выглядело очень заманчиво, но Ле Горш считал, что там есть какая-то «подстава». А это было само по себе очень забавным — пытаться сыграть в тёмную с самим Лугару.        Он подошел к джипу, ещё занятый этой мыслью, когда заметил под дворником какой-то белый прямоугольник. Он ещё тянулся к нему, когда внутренний голос, тот самый, что почти всегда был прав, уже сказал ему, что это такое.        Игральная карта.        Верно. Туз пик.        Сердце пропустило удар.        Луи оглянулся — туман наполнился всевозможными тенями так же, как его душа — безумными надеждами. Ну же, ну?!        Однако он чувствовал — своим звериным чутьём, что не раз выводило его из передряг, — что вокруг пусто. Тот, кто оставил эту карту, уже давно ушел, и туман растворил его смех — такой знакомый смех.        Тёмный Зверь принюхался к туману и тихонько зарычал.               Засунув карту в карман куртки, Луи направился туда, где сияла неоновая вывеска «Весёлый Роджер» — гостиница, ресторан, маленькое полузакрытое казино.        У стойки регистрации скучал представительный молодой человек с гладкими чёрными волосами, очень ухоженными руками и рекламой зубной пасты вместо улыбки.        — Добрый вечер, мсье Крид! — поприветствовал он его.        — Добрый вечер, Боливар, — разумеется, молодому человеку незачем было знать ни его настоящую фамилию, ни то, какое отношение он имеет к собственно гостинице — дольше проживёт. — Мне что-нибудь есть?        — Нет, мсье.        — А… Тут не приходил кто-нибудь, не интересовался… — мужчина сделал паузу, — может быть, кем-то по фамилии Лугару? Или не называл фамилии, но пытался описать кого-то?        — Нет, мсье, — Боливар придерживался правила ничему в этой жизни не удивляться и не задумываться о том, что не касается лично него. Мсье Виктор Крид был особым клиентом, тем, что американцы называют VIP, а значит, мог спрашивать что угодно.        — Хорошо, Боливар. Доброй ночи.        Луи шагал по коридору и чувствовал, как колотится сердце. Этого не может быть. Этого не может быть!!!        Два года подряд он запрещал себе думать, мечтать, вспоминать. В жизни у каждого человека должны быть поступки, которыми можно гордиться, и один из них он совершил там, в этих безбрежных лесах, когда оставил Шарля, не потащил его за собой в мир крови и разврата.        Потому что, как он и предполагал, ничего хорошего из его жизни так и не вышло.        Казалось, что теперь, когда у него есть деньги, можно забросить всю эту кутерьму и стать порядочным человеком. Но чёрного кобеля не отмоешь добела, а из кровавой реки не выйдешь чистым. Слухи о его расправе над Бушером расползлись довольно далеко, а через некоторое время до определённых кругов дошли вести о гибели Анны Руже. Луи зарекомендовал себя как «специалист», и предложения о «работе» не заставили себя ждать. По сути, он занялся тем, чем занимался покойный Мясник — охотой за головами. Но у Лугару были свои правила. И тем, кто его нанимал, для их же блага было лучше соблюдать эти правила.        Дело нравилось Луи. Оно помогало поддерживать себя в форме. Он отлично понимал, что реши он оставить «карьеру» — и жизнь бы пошла под откос. Пьянство и наркотики доконали бы его в считанные годы. Жизнь, лишенная цели, центра тяжести, вокруг которого всё вращается, — это свело бы его с ума. И всё же ему было тоскливо.               Дело было на гигантском круизном лайнере. Они шли в Нью-Йорк. Здесь, на корабле, был тип, от которого следовало избавиться, сидевший круглыми сутками в каюте под постоянной охраной. Перед Луи стояла конкретная задача — в Нью-Йорк этот тип попасть не должен.        О да, он справился тогда. Имитация пожара, сигнализация, паника… Он всё верно рассчитал. Тип так трясся за свою жизнь, что побежал к спасательным шлюпкам самый первый. И конечно, он совершенно не ждал, что один из матросов, помогающий справляться с паникой на борту, коротким отточенным движением всадит в него нож.        Но запомнилось ему не это, а то, как он стоял на палубе и глядел в звёздное небо. Наверху — вечный, равнодушный небосвод. Вокруг — бесконечный, жестокий и равнодушный океан. Две бесконечности, сливающиеся у горизонта в одну необъятную даль. Что перед всем этим человек? Луи в этот момент почувствовал себя удивительно одиноким и несчастным. Всё, что он делал в жизни, показалось вдруг глупым и бесполезным, а сам он — никому не нужным. И лишь огромным усилием воли он подавил желание прыгнуть за борт и больше не бороться с жизнью, а раствориться в этой океанской ночи, песне волн и звёзд, что была до людей и останется, когда человечество со всеми его страстями и пороками наконец-то освободит Землю от своих грехов и добродетелей.        Поздней меланхолические настроения возвращались к нему, но он старался их подавлять. Для этого находилось достаточно «лекарств». Сексуальные приключения. Казино. Гонки на мотоцикле — свой купленный пару лет назад, расписанный чёрным, красным и белым, украшенный черепами «Харлей» он просто обожал. Ну и работа, конечно. Работу он, чёрт возьми, любил.        Как и это место, дань двум заплаканным стервам — Сентиментальности и Ностальгии.        Перед своей дверью он помедлил. Тщательно осмотрел замок. Слегка улыбнулся, заметив крошечную царапинку. Повернул ключ.        Это было привидение. Не в белом саване, нет. В плаще и шляпе, он стоял около окна и смутно пробивающийся сквозь туман свет желтоватого фонаря позволял лишь слегка рассмотреть блестящие глаза, абрис лица, блик на чёрной, слегка закручивающейся на кончике пряди. Тонкую кисть, кажущуюся бледной в сравнений с тяжелой, убийственной чернотой пистолета. До обоняния донёсся тонкий аромат одеколона.        Луи одновременно снял пистолет с предохранителя и щёлкнул включателем. Призраки исчезли.               Шарль повзрослел — это бросалось в глаза. Лицо утратило нежную неопределённость черт и явно познакомилось с бритвой. Губы стали тоньше, усмешка — жестче, взгляд — циничней. И по-прежнему сверкал шальным азартом, как два года назад. Юноша улыбался ему.        — Луи.        — Шарль.        Они убрали пистолеты почти синхронно, жадно продолжая вглядываться друг в друга. Луи всё казалось, что он спит — или, может, перебрал наркотиков. Это какое-то безумие, этого просто быть не может…        Тёмный Зверь рванул к юноше, ни капли не сомневаясь, словно собака к горячо любимому хозяину, но Луи продолжал стоять.        — Проклятье, — только и смог вымолвить он наконец.        Шарль искренне надеялся, что его лицо не отражает никаких эмоций — безграничной радости, торжества и безумного страха. Страха, который в последнее время всё чаще подкатывал к горлу — что Луи забыл, что всё перегорело. Что эти два года, которые он прожил лишь одной мечтой, для Луи оказались пропастью, через которую он не сможет перекинуть мостик.        — Я тоже рад встрече, — он с трудом удержал дрожь в голосе.        — Шарль, — Луи вцепился в косяк, — у тебя ещё есть шанс уйти, слышишь. Прямо сейчас. Не надо… — горло сдавило, но он упрямо продолжил: — делать себя несчастным.        — Зато у тебя, — Шарль прищурился, пытаясь что-то прочитать по глазам мужчины, понять, насколько он был прав, когда пришел сюда, — нет ни единого шанса.        Они шагнули друг к другу, плащ и куртка полетели на пол. Луи вцепился в Шарля, краем сознания отмечая, что теперь они одного роста, утопая в его глазах и запахе, который пробивался сквозь одеколон, изменившемся и всё-таки памятном, воскресившим в сознании события двухлетней давности: залитый солнцем весенний лес, несущий грозу порывистый ветер и запах крови и выстрелов, яростный ливень, словно пытающийся смыть с лица земли двух грешников, любовь, — всё так ярко, как вспышками, до боли.        Когда-то два года назад Луи Лугару учил Шарля Руже целоваться, и теперь Шарль спешил продемонстрировать свои подкреплённые изрядной практикой умения. Луи даже на секунду оторопел от этого напора, а потом принялся отвечать.        Все благие намерения сгинули, как туманные призраки под утренним солнцем. Он сгрёб Шарля в охапку и потащил к кровати.        Да, Шарль явно повзрослел и набрался опыта — судя по тому, как он с лёгкостью, не глядя, расстегнул на мужчине джинсы. Луи зарычал, ухватив его за руки, одной рукой удерживая над головой тонкие запястья, другой — разрывая на Шарле футболку. Он ревновал — ревновал до красных пятен перед глазами к тем неизвестным, которые были с Шарлем, его Шарлем эти два года.        Он стал ещё прекраснее, его Шарль, подростковая худощавость превратилась в юношескую стройность, но гибкости и чувственности он не утратил, наоборот. Луи вытряхнул его из джинс и, заметив, что нижнего белья под ними не было, осатанел окончательно.        Шарль и ойкнуть не успел, как оказался уткнувшимся лицом в подушку, с заломленной рукой — не дёрнуться! Сильный, совсем не игривый, а самый настоящий удар по заднице заставил его как-то по-детски взвизгнуть.        — Ах ты, распутный маленький… — жарко прошептал Луи ему в ухо и, облизывая его, обнаружил ещё одно новшество — небольшую серёжку, которую тут же прихватил зубами и потянул. Шарль инстинктивно напрягся, испугавшись, что мужчина вырвет её с мясом, но тот отпустил небольшое колечко, прерывистое дыхание сместилось на шею, где запуталось в волосах. — Ты зря вернулся, Шарль… Я теперь не буду тебя жалеть.        — И не… надо… — Шарль с трудом выдохнул, стараясь лечь так, чтобы руке было не больно. Он постарался расслабиться, понимая, что сопротивление только распаляет мужчину и тот может потерять над собой контроль. Видит Бог, он нисколько не питал иллюзий по поводу нрава своего возлюбленного, но предпочёл бы обойтись без членовредительства. И Луи действительно отпустил его руку — лишь для того, чтобы на этот раз прижать уже обе к телу своими коленями, садясь сверху и наклоняясь куда-то вбок.        — Не знаю, где и с кем ты там шлялся всё это время, но лучше подстраховаться. — Луи достал из тумбочки «резинку». Оставалось ещё как минимум пять лет до того, как мир содрогнётся перед новой угрозой в лице неизвестной и неизлечимой болезни, которую вначале сочтут Карой Господней исключительно для гомосексуалистов, но Луи Лугару всегда был чертовски осторожен.        Шарль ждал, стараясь расслабиться. Он мечтал об этом моменте два года, он искусал себе губы за последние два дня и не собирался ни отступать, ни просить пощады.        И он дождался, и не смог сдержать стона — так же, как Луи — почти звериного рычания.        — Ты… Ах ты… Да что же это… Что, мерзавец, давно никого не было, а?        — Ммм, — Шарль вывернул голову насколько смог, чтобы увидеть лицо мужчины и попытаться поцеловать, — вот так — два года.        — Лжешь! — Луи притиснул его к себе с такой силой, что юноша чуть не задохнулся.        — Клянусь, — негромко прошептал Шарль, усилием воли стараясь не вырываться, — клянусь памятью отца.       Луи замер, а потом резко отпустил его, наконец дав вздохнуть и, отстранившись, перевернул и поцеловал.        — Ах ты бестия, Руже-младший, как же я хочу тебе верить…        На шее у Шарля на тонкой цепочке, откинутый в сторону, запутавшийся в тёмных волосах, поблёскивал патрон от М14.        — Как хочешь, — Шарль обхватил талию мужчины ногами и улыбнулся, — всё, как ты хочешь…        И Луи постарался поверить, потому что и вправду хотел поверить, потому что был, несмотря на всю кровь и грязь своей жизни, романтичным и влюблённым сентиментальным болваном. И он смирил свою жестокость и жажду немедленного подчинения, чтобы не только брать, но и давать — тому единственному человеку в мире, к кому он испытывал такие чувства. И сейчас они смотрели друг другу в глаза, и дышали одним прерывистым дыханием на двоих, и свисающий с шеи мужчины военный жетон и монетка в пять сантимов, когда Шарль прихватывал их губами, казались просто раскалёнными. И Шарлю было больно — но и сладко было тоже, и в какой-то момент эта сладость пересилила боль, а потом и весь мир.        Потом они лежали рядом, молча, без слов, вновь узнавая друг друга прикосновениями. У Луи по-прежнему волосы вставали дыбом над ушами, даже чисто выбритая кожа лица казалась жесткой, как наждак, и даже запах… Два года Шарль напрягался, чтобы этот неуловимый аромат — табака, одеколона, взрослого мужского тела, — не улетучился из его памяти, но сейчас он вернулся с первым же вздохом, и Шарль понял, что не забыл бы его и за тысячу лет, что узнал бы где угодно. Луи наматывал волосы Шарля на палец долгим, бесконечным жестом, словно подтягивая рыбку на крючке.        — А теперь, — наконец подал он голос, — рассказывай.        — Что именно? — Шарль потянулся, пристраивая голову на плечо Луи.        — Всё. Какого дьявола ты явился. Как меня выследил. Откуда взял пистолет и где ты шлялся эти два года. Начнёшь лгать — я почую, — Луи потянул за волосы сильней.        — Хорошо. Но сначала, — Шарль поднял голову и одним гибким движением соскользнул с кровати, — у меня кое-что есть.        Этим «кое-чем» оказалась бутылка шампанского в ведёрке со льдом, пара бокалов и несколько свечей. Луи восхищённо выругался, увидев это.        — А ты романтик.        — Я француз.        Пить шампанское, обнаженным, в постели, рядом с человеком, которого любишь — что может быть прекрасней!               — …Как выследил? Случайность и немного логики. Я вернулся сюда так, наудачу, честно говоря, вообще был не уверен, смогу ли я найти хоть что-нибудь. Просто меня чертовски тянуло на родину. Я, конечно, приехав, первым делом купил карту, стал искать на ней свой старый дом и там было отмечено это место. «Весёлый Роджер», а? Считай, это была интуиция. Я пришел сюда, немножко покрутился рядом и узнал, что это название появилось чуть больше, чем полтора года назад, а до этого место называлось «Красный Корсар». Занятно, а?        — Догадливый, чертёнок. Неужели это так очевидно?        — Ты же говорил сам, помнишь? «База была недалеко от дома». А потом я просто увидел твой джип…        Луи смотрел на него и никак не мог понять, какого чёрта он тогда уехал. Они с Шарлем созданы друг для друга — это судьба, не иначе.        — …Ну, понимаешь, я подумал, будет глупо заявиться к тебе просто так. Ещё бы вышвырнул меня за дверь… Отмычки? Один парень в Монреале научил меня с ними обращаться. А пистолет? Это пистолет Анны.        Шарль рассказал, как на следующий день сбегал обратно и позаимствовал кое-что из оружейной кладовки. Как учился стрелять, покупая у Шатуна патроны. Как вёл долгие бои с матерью за то, чтоб уехать отсюда. Как они уехали к родственникам матери, где он, Шарль-Пьер Руже, совсем не пришелся ко двору.        — Они чертовски правильные, настоящие добропорядочные граждане, а я? Отродье бандита и сам бандит, — Шарль довольно щурился на свечи. Луи гладил его по ровной спине со слегка торчащими лопатками, перебирал звенья цепочки, ловил пальцами такой знакомый кулон. — Честно, я причинял им страдания одним только своим видом.        Луи хмыкнул, представляя — драные джинсы, кожаные куртки, проколотое ухо, длинные волосы. Да уж, не самое лучшее приобретение в семье.        — А потом мать снова вышла замуж! Нет, ты можешь себе представить? За профессора университета с двумя детишками, и боюсь, у них будет третий. В итоге я сказал себе и им: «А нужен ли профессорским детям такой сводный брат?» Тем более, мать теперь не Руже, а Фергюссон. А я, — глаза Шарля блеснули в свете свечей, — был, есть и помру Руже.        — Да, за это надо выпить! — Луи взял телефон, чтобы заказать шампанского в номер. — Как ты, кстати, узнал, который номер мой? Боливар сказал, что меня никто не спрашивал, тем более я не живу здесь под своим именем.        — А, ну это ещё проще. Я пробрался в ваш ресторан и дал большие чаевые самой некрасивой официантке. Благодарная девушка выдала тебя с потрохами, мсье Виктор Крид.        — Почему самой некрасивой?        — Они не привыкли ни к щедрости, ни к вниманию и рады услужить любому.        — Ну ты и бестия, Руже-младший! Значит, научился разбираться в девчонках, а?        — Ну так. И ещё, Луи. Я не Руже-младший. Я теперь единственный такой. А кстати, ты закончил поиски? Ну, помнишь? «Д. Менакер»?        — Да. Как я и думал, Анна солгала тогда.               …Войдя в свой кабинет, Джозеф Менакер не успел включить свет — холодное дуло пистолета упёрлось ему в висок. Сглотнув, он замер, отлично понимая, что раз ещё жив — значит, у него есть шанс.        — Иди к столу и не дёргайся. Я тебя вижу, ты меня — нет.        Джозеф Менакер был умным человеком, а жизнь приучила его думать быстро. Пройдя к столу, он сел в кресло, стараясь не выдать своего страха.        — Виктор Лугару, — он не спрашивал, а утверждал. С тех пор, как он перестал получать вести от Анны, он ждал, что этот тип явится в его дом. Словно волк по кровавому следу.        — Отлично, а то я забыл напечатать визитки, — щелчок затвора прозвучал отдалённым громом. — А ты, значит, двоюродный брат Анны Менакер, в замужестве Руже. Сядь за стол и держи свои руки так, чтоб я их видел.        Джозеф сел, по-прежнему в полной темноте. У него в нижнем ящике лежал пистолет — старый отцовский кольт, но с таким же успехом он мог бы лежать на другом конце города. Джозеф торговал оружием, но не использовал его, хотя однажды подстрелил чайку.        — Как она умерла? — спросил он чуть погодя.        — Долго и мучительно, — наконец приняв решение, Луи включил свет и в упор посмотрел на хозяина кабинета. Тот ещё тип, себе на уме, но не убийца. Чем-то похож на Умника, не внешностью, скорее породой. — И какого дьявола ты ещё здесь, а не удираешь во все лопатки куда-нибудь в сторону Мексики?        — А я бы убежал? — ухмыльнулся Джозеф. — Эй, эй, не маши пистолетом! Это всего лишь бутылка виски!        Он налил себе в стакан и резко глотнул, стараясь, чтобы зубы не стучали. Луи смотрел на него с интересом.        — Я не так молод, чтобы бросить всё — бизнес, дом… Анна слишком романтично смотрела на вещи, правда же была в том, что я бы на ней никогда не женился.        — Что?! — Луи явно не понимал происходящего. — Что ты несёшь, какое мне дело до того, женился бы ты на ней… О господи, да она же стерва из стерв!        — И удивительная женщина, — Джозеф чувствовал, что понемногу начинает владеть ситуацией. Лугару опасен, как… зверь, да нет, он опаснее зверя и оправдывает свою фамилию. Но он, Джозеф, не первый год живёт на свете, и он видел монстров. Он, в конце концов, спал с Анной Руже. — Не хочешь выпить? Настоящий ирландский виски.        Луи, не убирая пистолета, кивнул. Джозеф достал ещё один стакан, по-прежнему стараясь не делать резких движений, и налил немного. Луи принюхался и выпил залпом.        — Ничего себе пойло.        — Послушай, Лугару, я не имею отношения к гибели вашей банды. Не буду врать, я знал, что Анна планировала что-то подобное, но я… — он только развёл руками, — не хотел впутываться во всё это.        — Да ну?        — Послушай, вся моя родня погорела на авантюрах и нелегальном бизнесе. В своё время я дал себе слово, что у меня не будет никаких проблем с законом. Анна… — он помолчал, — была другой. Я любил её, конечно, но вряд ли мы были бы вместе. К тому же, я понимал — она обречена. Ты убил Бушера, а ведь он был лучшим… Сколько тебе лет? Двадцать пять? Я старше тебя в два раза, и за всю свою жизнь никого не убил, кроме чайки, да и это была случайность, — он снова усмехнулся. Луи размышлял, глядя на него.        — Наверное, — продолжал Джозеф, — в том, что произошло, отчасти есть моя вина, и кто знает, как бы всё обернулось, удайся план Анны. А ты, кажется, убиваешь всех?        «Нет, — Луи наконец принял решение, — я не Анна, и я оставил жизнь Ле Горшу. А к чертям!»        — Знаешь, за тобой теперь должок. Может, однажды мне понадобится помощь такого вот благопристойного парня вроде тебя… Помни это.        — Вот значит как, — Джозеф прикусил губу. — Как насчёт сигары?        Луи с удовольствием взял сигару из деревянного ящичка и щелкнул массивной, украшенной золотом и горным хрусталем гильотиной.        — Ты прав, что не сдёрнул. Я бы всё равно тебя нашел, — он выдохнул дым. — И уж тогда бы ты не отвертелся. Можешь не трудиться провожать меня, я уйду, как и пришел.        Сигара полетела на стол, прямо на бумаги, рассыпая искры. Джозеф бросился её тушить, лишь краем сознания уловив порыв холодного ветра и стук распахиваемого окна.        Потом он долго сидел со стаканом виски в руках, стараясь унять бешено стучащее сердце.               — …Что за дурацкое имя — «Крид»?        — Понятия не имею, откуда Клод его мне откопал. У меня много имён.        — Ааа… А ты… А у тебя… — у Шарля с трудом поворачивался язык это спросить. Он много думал, ведь за два года Луи мог и найти себе кого-нибудь. Какую-нибудь женщину. В Монреале у него был дружок, который в один прекрасный день пришел к нему и заявил, что женится. Шарль тогда на него здорово обозлился, и не в любви было дело: его страшно обидело такое предательство. Потом тот попытался объясниться — мол, родители узнали про его шуры-муры и потребовали немедленной свадьбы, что после свадьбы всё будет, как прежде. Но Шарль послал его подальше. Скажи Луи, что у него действительно есть кто-то, кто по-настоящему ему близок, и… И Шарль не знал, что будет делать. В его голове вертелась куча сценариев — от «пристрелю обоих» до «уйти с гордо поднятой головой». — Или ты один?        — И собирался оставаться один на протяжении всей жизни, — Луи смотрел через стекло бокала на свечу. Его позабавили эти трогательные приготовления — что ни говори, Шарль был сыном своего отца. Такой красивый. Такой молодой. — Чем, по-твоему, я занимаюсь, а, Шарль?        — Не знаю, — юноша пожал плечами и сел рядом с мужчиной, с удовольствием гладя его по мощным плечам. — Но я хотел бы заниматься этим с тобой. Всем заниматься с тобой, — его голос зазвучал многообещающе.        — Дурак. Я наёмный убийца.        На некоторое время Шарль замер, только пальцем раскачивая медальон с монеткой на шее Луи.        — Ну, — в конце концов выдавил он из себя — я ожидал… Примерно чего-то такого. Но я…        — Не валяй дурака. У тебя есть деньги, ты молод, тебе это не нужно. И я тебе не нужен. И ты мне не нужен.        — Нужен, — упрямо выдохнул Шарль. Он решился — да что там, он давно уже решился, он решался почти два года, — ещё там, в стране тишины, стоя в лесу с пистолетом и, не жмурясь, глядя на убитую сойку, решался там, в Монреале, гоняя с компанией таких же оторв по ночному городу, и больше ради куража, чем ради навара, взламывая склады и магазинчики. Решался, покидая мать, отправляясь в неизвестность — восемнадцать лет, нож, пистолет, колода карт, три привода в полицию, один убитый человек. Он знал, что любит, и знал — кого. — Я тебе нужен, и тогда тоже был нужен. Два года назад. Я долго над этим думал.        — Ох, проклятье, — Луи выдохнул, отставил пустой бокал, который вертел в руках. — Ты упрямый дурак, Шарль Руже, связавшийся с чудовищем… У тебя это в крови, похоже?        Он улёгся и резко притянул юношу к себе.        — Я ничего тебе не обещаю. Ни долгой и счастливой жизни. Ни того, что в ближайшее время меня не пришьют, да и тебя за компанию.        — Пускай, — Шарль наклонился над Луи, его длинные волосы падали шелковым шатром, щекоча мужчине лицо и плечи. — Пускай будет, как будет… С тобой, главное с тобой. Ты научил меня любить и убивать, Луи-Виктор Лугару…        — И буду учить дальше, и ты будешь слушаться, так что засунь-ка свой гонор поглубже в задницу, — Луи вспоминал, сколько у него осталось презервативов. Ох, не хватит… — А ещё мне нравится кусаться в постели. И если я почую, что ты где-то гуляешь на сторону, — он стиснул и тряхнул Шарля так, что у того зубы клацнули, — я фарш из твоего смазливого личика сделаю, а потом шею сверну. Понял?        — Дааа… — от этих слов, от этого тона горячий, сладкий огонь загорался внутри, бежал по венам. Никто и никогда за эти два года не смог вызвать в нём даже тень такого желания. — А если я тебя на стороне поймаю, я тебя пристрелю… Я люблю тебя…        «И однажды ты мне это скажешь вслух», — было последней связной мыслью Шарля Руже этой ночью.        Неоновая вывеска «Весёлый Роджер» зазывно мерцала в ночи сквозь туман.                     Английское «Весёлый Роджер» Jolly Roger по-французски созвучно «joli rouge» — «красивый красный». Луи переименовал гостиницу в память о Себастьяне «Приливе» и Пьере «Красавчике» Руже.               А я по прежнему стою с гитарой в переходе - http://vk.com/club85298491?w=wall-85298491_223%2Fall. Если вы это уже видели, просто пройдите мимо.