(not)mine

Он всегда, всегда в моих мыслях: не как радость и не как кто-то, за кого я радуюсь больше, чем за саму себя, — а как всё моё существо.

Эмилия Бронте "Грозовой перевал"

Антрацитовое и тяжёлое, как свинец, небо разражается ударами молнии и раскатистым громом, словно бьющееся внутри небесной клетки сердце. Кажется, в небе образовались трещины, отчего оно неустанно вытекает на города. И нет никого, кто починит его и вернет прежнюю синеву. Ноябрь громко плачет, роняя ледяные слезы на нещадно истоптанный людскими ногами асфальт. Плачет так, будто ему ведомы проблемы, будто трещит по швам от дикой боли. Стайлз тоже чувствует себя истоптанным, но самим собой, своими словами, действиями, ошибками. Это как цепная ядерная реакция в химии. Соверши ошибку, а за ней последует целый ряд, который, в конечном счёте, разрушит все. А потом кури и судорожно думай, когда же именно ты вынул первый кирпич из фундамента своего будущего. На руках у Стилински намокший билет в один конец до Сан-Франциско с потекшей печатной краской, который уже не нужен; единственная сумка с вещами, которую он наспех собрал после кромсающего на куски Малииного "вали"; и не угасающая надежда, следуемая за ним по пятам дождливым, но по-прежнему затхлым городом. До Лидии Мартин восемь этажей и сломанный лифт, старый вахтер и список так и не произнесенных Стайлзом слов длиной с радиус экватора в квадрате. До нее лишь жалких нещадно убитых десять лет и одна еле дышащая попытка. Сейчас исход один: Мартин снова разобьет Стайлза на осколки, но на этот раз уже навсегда. У нее на это дело уже рука набита. Он стучит костяшками длинных пальцев в её дверь - два тихих стука, - отчего внутри все закупоривается и воздух не может покинуть лёгкие. Дурацкая идея. Час ночи. Дурацкий Стайлз. Стучит и понимает, что все внутри обрывается, канет в пропасть, вся выдуманная самим собой идеальность сносится к хренам чертовым двенадцатибалльным ураганом "Лидия Мартин", когда замок щелкает и деревянная дверь открывается. А на пороге она. Та, от которой в душе зажигается тёплый свет.

***

У нее уже явные галлюцинации. А все из-за этого микса недосыпа и переопьянения. Он стоит у порога ее квартиры, весь мокрый от ноябрьского дождя и морально избитый жизнью. Нет. Это все нереально. Стайлз не может стоять сейчас у её двери, капающей с него водой заливая дорогой ламинат в коридоре. Стайлз просто вновь причиняет боль потенциальным поцелуем жены, там, дома. Мартин подавляет неистовое желание прикоснуться дрожащими пальцами к нему, чтобы убедиться, что его здесь нет. Это лишь мираж, все лишь в голове. Пальцы пройдут сквозь него, нащупывая лишь холодный сквозняк, пронизывающий и вспарывающий душевные раны. Нащупают лишь пустоту, клетка за клеткой пожирающую Лидию Мартин с мёртвой тишиной. Но проходит минута, а за эту минуту и вся вечность. И лишь шум дождя, исполосовывающий окна её маленькой квартиры в Сан-Франциско, не позволяет тишине стать абсолютной. - Лидия, - он заставляет себя дышать, приказывает сердцу, чтобы оно билось. Делает шаг к ней, а она инстинктивно назад. И этот вальс они танцуют уже так долго, наступая друг другу не только на ноги, но и на сердца, головы, души, чувства. Вот они - две фарфоровые дрезденские куклы, сломанные собственными решениями. Она брала его сердце, искалывала острыми коготками сотни, если не тысячи раз, а затем швыряла его ему обратно. Он же всего лишь прошёлся по её сердцу битой, превращая его в пылинки, витавшие в холодном воздухе сентября. - Лидия, - никто не назовет её так, как он, - просто слушай и не перебивай. Десять лет ты мучила меня. Десять лет разрушала меня, как конструктор "Lego", перестраивая так, как тебе хочется. Десять лет разбивала меня на мелкие осколки. Не давала даже крошечного шанса доказать, что я дам тебе больше любви за один день, чем остальные за всю жизнь. Его слова нещадно бьют плетью по всей душе, превращая синяки-фиалки в сквозные дыры от пуль-слов. Но Мартин заслужила эту боль. Теперь осталось лишь ждать, когда словами он разорвет её на кусочки. Вот они - две руины внутри из-за вечной войны друг с другом. Она взламывала его грудную клетку - ограбленный собственноручно банковский сейф - и забирала горстку любви, все, что оставалось от сердца. Он же просто чиркнул спичку о ребра и развел пожар в ее груди, который пришлось тушить памятью и литрами виски. - Но десять лет просто ничто, по сравнению с двумя месяцами приторной лжи самому себе, что, как нож, каждый день загонялась горечью под ребра. Я не умею быть счастливым. Пытался, но я не умею. Как и не умею быть тем, кого бы ты полюбила. Ты никогда не любила меня таким. Лишь смеялась, перебрасывая мою любовь из рук в руки, словно это что-то несерьёзное. Разрушай её, как разрушила тебя. Ломай её, как никого и никогда прежде. Бей, как до полусмерти пинала твою душу. Бей. Она заслужила. - Ты никогда не любила меня таким, - поставить бы на повтор, да так чтоб наверняка выстрелом в голову. - И если любить тебя мне суждено вечно, то так тому и быть. Дрожь разбивается миллионами мелких судорог, а то, что осталось от так называемого "сердца", вот-вот выломает хрупкие кости и пригреется в его руках. Он любит? Любит? Её горе захлебнулось в его отчаянии. - Я буду любить тебя любым, - и эта фраза, слетающая с её уст, как аэрозоль, даёт свободу его легким, отчего он снова втягивает влажный запах дождя и мятного освежителя, пытающегося перебить горечь алкоголя. Будет? Любить? Это как слияние двух вероятностей "что" и "если", которые вместе дают надежду. А что, если... Если для того, чтобы заставить Лидию Мартин чувствовать, понадобился только ливень, то Стайлз Стилински давно бы уже выжал все небеса до капли, словно губку, и вытряхнул бы все звезды. Если для того, чтобы заставить Лидию Мартин любить, пришлось пережить десять лет муки, то Стайлз Стилински готов пережить их снова, чтобы вновь услышать хриплое "люблю" и ощутить, как тонешь в её взгляде. Она касается кончиками пальцев его щеки, убеждаясь, что это не видение, навеянное своим безумием. Он настоящий. А от этого внутри распускаются ландыши, от этого цветет весна. Он убирает прядь её волос цвета персика и клубники за ухо, а с губ слетает тихое, практически нежным шепотом "Лидия". От её прикосновений все оживает. И даже сердце гулко кровит в своей одиночной камере. - Что ты сказала? - сетчатка его глаз горит от накопившихся слез, а губы вздрагивают, когда холодные пальцы еле касаются их. Стайлз Стилински вот-вот умрёт от её прикосновений и полного океана нежности взгляда любимых изумрудных глаз. - Я люблю тебя. И буду любить. - Мартин близка к самой прекрасной смерти. Она вот-вот растворится от его дыхания на своей щеке. И распадается на молекулы, когда он целует. Целует так, как никогда прежде. Так, как будто поцелуем говорит все. Так, словно отдаёт им свою жизнь. И тогда она вновь стучится к нему в грудную клетку. Открывает сейф, пароль к которому - лишь пять покрывшихся душевной пылью букв "Лидия". Забирает то, что всегда принадлежало, принадлежит и будет принадлежать ей. И тогда он собирает все битые временем, словами и им, Стайлзом, осколки её сердца и трепетно размещает у себя внутри. Он - её вдох. Она - его выдох. И все горы и океаны недосказанности высыхают и рушатся. Ведь их отношения - это сплошные методы "уничтожай меня десять лет" да "застрели меня двумя месяцами". И лишь тихое "мой", подлавливаемое его губами, срывается с её уст. И лишь шепотом "моя" тонет в их поцелуе. Он стал её небом, а она рассыпалась его звёздами.