Black and White heart

      И снова всё по кругу. Девятое, десятое октября. Изначальная цель спасения превращается в потребность. Потребность пресекается нежеланием. Колфилд всё настолько достало, что она, кажется, будет только рада, если ураган сотрёт Аркадию Бэй с лица Земли. Она не сделала ничего, что могло бы изменить будущее, но до неё только сейчас дошло, что в итоге не изменилось бы ничего.       Макс стоит около маяка и смотрит на океан, распластавшийся вдаль. Поднимающийся ветер предсказывает самый хреновый день в жизни. Она слышит звук приближающейся машины, но не видит, чья она. Красный пикап резко тормозит и из него выходит Нейтан, которого она желает сейчас видеть в последнюю очередь. Неважно. Она садится на скамейку и просто смотрит на город, не обращая на Прескотта ровно никакого внимания. Она смотрит на город, зная, что видит его, возможно, в последний раз. Поэтому хочет зацепиться за эту последнюю его картину, отложить в архивы своей памяти отдельные фото, на котором изображен тихий, ничего не подозревающий, спящий городок. Тот, в котором все знают секреты всех. Тот, который существует словно отдельно от остального мира. Тот, который Макс безумно жаль.       Нейтан присаживается рядом, наполняя попутно свои лёгкие едким дымом, наполняя попутно свою душу белым цветом. Он даже не смотрит в сторону Колфилд — не имеет никакого желания говорить с ней сейчас. Он заключен в своём микромире, она — в своём. И обоим наплевать на присутствие друг друга.       Время подходит к концу, а мир разрывает на части шквал ветра. Со стороны океана надвигается буря и двое ничтожных, по сравнению с ней, богов приветствуют её средним пальцем. — Колфилд? — Что? — Не перематывай больше. — Прескотт выдыхает серость из лёгких прямо в лицо Макс, желая обесцветить её мир, чтобы невозможно яркий спектр больше не ослеплял его.       Он любит песни китов. Он не любит тишину. — Я видел этот торнадо. И последствия его видел. И знаешь, Колфилд, я хочу спросить тебя только об одном: неужели тебе так нравится наблюдать за страданием людей? — Голос Нейтана обращается в пустоту, обращается к пустоте, становится пустотой. — Их всё равно уже не спасти. — Макс чувствует едва заметный, рассыпающийся запах дыма в холодном ветре и вдыхает его, силясь запечатлеть каждое мгновение, разорвать на куски свою цветную душу, пока не стало больнее.       Почему ты ушла, чёрт подери? Кто дал тебе право убить себя? Возомнить себя богом, ворваться в чужое сердце, выпить его до дна и уйти? Ты то, от чего я всегда прятался, от чего зарывался с головой в холодную мокрую землю. Не спасти. Люди ничего не значат. Я ничего не значу. Ты ничего не значишь.       Ты знаешь, какую боль ты причиняла мне, раз за разом спасая, раз за разом вынуждая жить, дробя на куски мой одноцветный мир? Ты предатель, уставший бороться. Я помню твои горячие тонкие руки, которые я держал каждую ночь, не прикасаясь к ним. Я помню твои лживые холодные глаза, смотрящие на меня так, будто ты видишь перед собой труп. Или они не лгали? Ты притворялась Богом, я не знал, кем притвориться мне, чтобы было похоже, что у меня нет души.       Твои руки связывала верёвка, мой рассудок связывал никотин. Я помню, как ты любила курить. Или нет? Чёрт, ты запутала меня и саму себя. Ты создавала и разрушала Вселенную за Вселенной. А я лишь наблюдал за тобой, в надежде, что ты не забудешь создать ещё одну. — Ты владеешь временем, Колфилд, забыла? — Ну и откуда ты это знаешь?       Нейтан показывает на синяки и царапины на своём лице. — Твоих рук дело. — Сто миллионов раз, Прескотт. — Макс не выдерживает и смеётся. Нелепость разговора явная, но это никого не смущает. — Кстати, разве твой отец не должен спасти тебя? Ну, я имею в виду, что у него наверняка нашёлся бы лишний бункер для сына на случай апокалипсиса. — Даже не заикайся об этом ублюдке. — Он достаёт из пачки ещё одну спасительную сигарету и любезно протягивает её собеседнице. — Будешь? — Сам травись. — Я думал, тебе нравится. — Спасибо за заботу. — Причём тут забота?       Город, охваченный огнём, выглядит довольно впечатляюще на фоне разбушевавшегося океана и вихревых потоков торнадо, разрушающих всё на своём пути. Не понимаю, зачем тебе пистолет? Ты его всегда с собой носишь? Правда? Отвратительный запах гари разъедает воздух вокруг, сжирает заживо. Твоя рука такая холодная, почти ледяная.       А дай мне пушку? Так, просто посмотреть. Как думаешь, для чего мы живём? Знаешь, с тех пор, как у меня появились способности, всё моё существование — это бой и страх. Смотри, у меня на кедах что-то красное. Ветер приносит со стороны города вперемешку с солёной водой. Отличное место здесь, правда? Я видела, как лодка врезается в маяк, и он падает, разбивая мне голову. Странно, я видела лица родных мне людей. Мне кажется, или мы выгрызли их жизнь для себя?       Зачем вообще было что-то менять, изменять, застревать, умира…       Зачем вообще было что-то менять, изменять, если в итоге мы всё равно пришли бы к этому финалу?       В каждой, независимо от цвета, реальности, сюжет привёл к тому, что она уничтожается, и капли чего-то красного на кедах. В каждом рассвете, закате, рассвете все умирают, ты умираешь, я умираю. Тысячу, сто тысяч раз, миллион, омерзительный запах гари сжирает заживо. И миллионный раз пуля пронзит голову. И миллионный раз я оставлю тебя наедине с ярко-красным цветом, оплетающим этот мир.       На губах Макс горькая пыль, которую ветер приносит. Что-то много всего ветер приносит. Как-то много всего ветер убивает. — Прескотт, дай мне пушку? — Зачем? — Даже не отрицаешь то, что она у тебя есть? — Зачем? — Да ну тебя. Просто посмотреть хочу. — У своей подружки не видела? — Нейтан. — Под гарантией того, что ты меня не убьёшь. — Он достаёт пистолет из внутреннего кармана куртки и протягивает его Макс. — Пожалуйста. — Она приставляет пистолет прямо к его лбу. — Бах! — Дура. — А если так? — Она приставляет пистолет прямо к своему виску. — Бах! — Только сделай это, и я сброшу твой труп прямо в торнадо.       Макс смеётся. Он слышит её смех сквозь посторонний шум. Он улыбается, когда слышит его. Нельзя позволить ей умереть раньше. Эта война ещё не закончена. Нейтан видит чёрно-белое кино. Нежность, граничащая с жестокостью. Чёрное, белое. Чёрное, белое. Чёрное, белое. Когда это уже закончится? Красные пятна на кедах Макс. Чёрно-белая память о счастье. Он помнит её тёплые пальцы и холодные глаза. Она — его абсолютный антипод. У Колфилд серые губы. Пыль, пыль. Везде пыль. Горькая на вкус. У Колфилд серые губы и красная полоса, нарисованная на левом виске. — Ну, попробуй. — Макс встаёт и подходит к самому краю обрыва. Где-то в бездне океана под её ногами волны бешено бьются о камни, а ветер, озлобленный и жестокий хлещет по щекам.       Небеса обращаются в горькую пыль на губах Нейтана. Расплывчатый образ Макс, тот самый который он видел каждую ночь, который он забывал и вспоминал, забывал и вспоминал, разбивается о скалы в пучине ярко-красного. Серые губы Колфилд манят своей бесцветностью, цветностью, бесцветностью. Она не должна умирать первой. Неправильно. Он твердит себе это, твердит, твердит, вбивает это в свою несчастную голову, в свой затуманенный разум. Он твердит это шёпотом ей в лицо, обжигая её разноцветные губы своим дыханием, прислоняясь своим монохромом к её цветному миру, не желая отпускать, не желая убивать, не желая умирать. У него вообще нет никаких желаний. Он умирал миллионы раз, он воскресал миллионы раз. И в каждом сюжете он топил свою душу в алкоголе, которым запивал чёрно-белые капсулы. Поэтому сейчас, ощущая едкую пыль на губах Макс Колфилд, он мысленно умоляет её о том, чтобы она больше не перематывала время.       Нейтану путь на небо. Макс путь под землю. Оба уставшие, несчастные, непонимающие зачем им жить, но отчаянно желающие сохранить жизни друг другу. И Макс Колфилд, девочка, возомнившая себя Богом в последний раз, вскидывает руку, не внимая мольбам Прескотта. Наслаждаясь моментами, прожитыми за её несчастную жизнь, проявляя на белых бумажках любимые лица, проявляя на белом сердце красное чувство, она не щадит никого. Она не забудет. Он не будет помнить. Он канет в вечность, разговаривая с пустотой, он снова будет рыдать по ночам в подушку от невыносимой боли в груди, но на этот раз ему будет легче. У него мягкие губы, бледная кожа и огромные ледяные глаза. У неё — чёрная дыра вместо души, тёплые руки и мир, раскрашенный в несуществующие цвета. Она — его абсолютный антипод. Она заставит забыть, заставит помнить, заставит жить. Он будет сопротивляться, но разве можно сопротивляться тому, кто застрял на всю жизнь в одной неделе?

***

      Дорогой дневник, сегодня седьмое октября. На уроке мистера Джефферсона я плохо себя чувствовала, поэтому захотелось уединиться в туалете и умыться, чтобы привести себя в порядок. Потом в окно влетела красивая ярко-голубая бабочка, которую я решила немедленно сфотографировать. Как только я сделала снимок, в туалет зашёл Нейтан Прескотт. Я спряталась, а в туалет вошла какая-то неформалка и начала разговор о деньгах и наркотиках. Затем Нейтан достал пистолет и УБИЛ её. Он ещё некоторое время метался над мёртвой девушкой, что-то бормотал себе под нос, постоянно повторял «нет, нет», плакал и называл себя ублюдком. Мне было очень страшно, у меня всё ещё дрожат руки, когда я вспоминаю об этом, но что я могла сделать?! В академии из-за этого наверняка поднимется шумиха. А ещё у меня ощущение дежавю, будто я всё это уже видела. Может, мне снилось это во сне?

***

      Часы показывают около двенадцати часов, когда Нейтан просыпается. У него раскалывается голова, он встаёт, наливает себе минералки и запивает ею две заветных капсулы. Он не может вспомнить ничего из того, что вчера происходило. Ложится снова на кровать пытаясь восстановить в памяти хоть что-нибудь. Но в голове засело чувство, будто он что-то потерял, будто он что-то теряет, будто от него ускользает что-то. Сегодня должен позвонить отец. Нейтан переворачивается на живот и зарывается лицом в подушку, надеясь поспать ещё хоть немного. Ему так не хочется вставать и куда-то идти, что-то делать, говорить правду, прикрывать её ложью, в желании просто спастись от всех проблем. В телефоне только одно сообщение с неизвестного номера с текстом «Ты заплатишь за то, что сделал». Как её там? Хлоя что ли? Заплатит, расплатится, расплачется, потому что так надо. Потому что так приказала девочка, приходящая к нему ночью. Та, которую он держит за руки, переплетая её пальцы со своими. Та, которую он целует в губы, а она после этого неловко смеётся. Та, которая приказывает ему жить, называя его имя, а своё говорить никак не желающая. Та, которой не существует, но заставляет его поверить в своё существование. Странная такая девочка. Он влюблён в её бездонные умные глаза и многочисленные веснушки на щеках. А она смеётся, заставляет солнце светить для него, потому что он — живой.       Он прокалывает яркую бабочку, крик её, кажется, заглушает всё вокруг и затмевает все цвета мира. Но в отражении зеркала он краем глаза замечает девочку из своих снов. Глубокие умные глаза и серая кофта разрезают его сознание, внося в потускневшую реальность различные краски. Такие же несуществующие, как и девочка, рисующая на белом холсте ядовитым голубым цветом своё имя. «Макс Колфилд»