Слабость

Тают на ветру и что? Мы разлетаемся на миллионы осколков. Я тебя нашел из тысячи диких лун, Мне нравится столько.

— Да какое это мужество, Прайор? Совсем спятила? Мужество не так обозначается. Голос Питера эхом отлетает от каменных потрёпанных стен лазарета, вскоре утопая в тишине, которая здесь царит. Они совсем одни. Склонились над листом бумаги, а Бог знает откуда появившийся карандаш перемещается из одной ладони в другую, внося какие-то поправки в каракули, понятные, наверное, только им двоим. Сидят очень близко. Трис кажется, что она кожей чувствует тепло, исходящее от юноши. А Питер готов поклясться, что вот уже около получаса он впитывает в себя дыхание Прайор. Мята, вроде бы. Или кардамон. Питер пока не определился, да и некогда. Сейчас важнее отстоять свою точку зрения, чтобы не упасть лицом в грязь перед девчонкой, которая, по его мнению, сама не знает, о чём говорит. — Да нет же! — Трис трясёт головой подобно китайскому болванчику, выхватывая карандаш, приближая к себе лист и начиная выводить на нём новую порцию странных символов. Их используют в качестве татуировок Бесстрашные, и Трис уверена, что именно этот знак должен появиться на запястье. Только сначала надо определиться, как он правильно изображается. — Вот так надо, я точно знаю. Я уже видела у кого-то. — Этот кто-то — идиот. В самом низу еще одна линия нужна. Трис не успевает и пары черточек нарисовать, когда юноша вновь забирает карандаш, едва ощутимо задевая пальцами нежную кожу девичьей руки. Касание почти неуловимое, но заряд тока буквально прошибает обоих. Прайор смущается, отдёргивает руку, кладёт её на худощавую коленку. Затем, будто поняв, как близко находится к нему, отодвигается на своём стуле, чьи ножки неприятно скрипят. Питер никак не реагирует. Лишь в очередной раз задаёт себе вопрос — когда всё успело стать таким обыденным и привычным? Её приходы в лазарет. Шарканье шагов. Скрип стула, когда она садится напротив. Смущенный взгляд. Тихое бормотание. Вопросы, касательно его самочувствия. Стремительно сокращающееся расстояние, когда с каждым днём её тело становится всё ближе и ближе, опаляя своим ароматом. Мята или кардамон — Питер пока не определился, что странно — запахи ведь совершенно разные. Но для него она всегда пахнет по-другому. Не так, как вчера или неделю назад. По-новому. А потом это новое тоже начинает входить в привычку, как и их разговоры до полуночи. Вечные споры, какая фракция лучше, разумеется, кроме Бесстрашия. Или какой вид боёв сложнее. Или как правильно изображается символ мужества. Тем так много, что и не сосчитать. А успеть хочется всё, абсолютно. Обсудить каждую крохотную деталь, напоследок насладиться её смущенным румянцем на щеках, потому что завтра всего этого уже не будет. Завтра наступит очень скоро. Осталось лишь несколько часов, а потом она уйдёт. И не вернётся больше в лазарет, ибо зачем? Его выписывают. Два месяца лечения прошли, кости зажили, раны затянулись. А вместе с ними захлопнулась и дверца в их собственный мирок, не являющийся частью реальности. Нет, в реальности всё по-другому. Они не будут сидеть вечерами в компании друг друга, смеяться над шутками или обсуждать заросшую шевелюру Питера. Исчезнет понимание и ощущение чего-то правильного. Вернутся холодность во взгляде, грубое отношение. Вновь появится дистанция — сотни и тысячи миль пустоты и одиночества, разделяющие их. Сейчас Питер смеётся. Громко, искренне. Смеётся так, как никогда раньше. А завтра он пройдёт мимо, предпочитая делать вид, что её не существует. А Трис будет крепко держаться за руку подруги, отводить взгляд, поджимать губы, старательно разглядывая стены и потолок над головой. Завтра дверца в их мирок закроется. То, что им удалось построить за долгие два месяца… Это исчезнет, падая на землю и разлетаясь на миллионы осколков. Огромное количество деталей, склеить которые уже невозможно. Ну… Питеру так кажется, а Трис с ним солидарна. Но людям, как бы им этого не хотелось, свойственно ошибаться.