Кюхенская медведица. Дебют

И хорошие доводы должны уступать лучшим. Сын герцога. Племянник короля. Людвиг фон Лихтенштейн. На это ли смотрят, когда строят мнение обо мне? Не знаю. Но кто-то меня от всей души презирает, кто-то старается услужить, подлизывается, а кто-то искренне верит, что я избранный, единственный достойный стать лучшим учеником Розенштольца, Сияющим. А я сразу понял, что не стоит поднимать темы всеобщего мнения обо мне. Люди вольны думать то, что кажется лишь им, и вряд ли кто-то с этим что-то сделает. И я не стану, ни слова не скажу. «Не давайте святыни псам». Зачастую в академии я невольно становился свидетелем разных интриг, слушателем самых противных сплетен. Окружающие, конечно, перешёптывались и озирались, преисполненные нежелания быть услышанными и осуждёнными. Но со временем я наловчился слышать, а также пресекать всю эту мерзость. Но едва ли это остановит новый грязевой поток. Если лава сметает все преграды, сжигая их своим естеством, и в конце концов застывает, то грязь же изворачивается и омывает всё на пути своём, вновь заполоняя моё окружение. Ей нет предела. Как раз поэтому грязь самое отвратительное, что человек повстречает в своей жизни. Однако плавать в ней я не намерен. «Вы слышали? Шефер встретил медведицу Бернкастель. Она тоже поступила в Розенштольц, наверняка как и её брат». - «Алоис, правда? И какая же она?» - «Такая высокомерная… даже слова меня не удостоила, молчала… А как представилась! Дитриче Бернкастель. Гордо, помпезно, будто меня на место ставила… Наверняка она человека ниже графа не замечает». – «Да все они, аристократы, такие…» - Сударь, что позволяет себе оскорблять и обсуждать девушку? Я бы советовал вам замолчать прежде, чем вы опустите себя ещё ниже, - не выдержал и подал я голос, стараясь быть предельно безэмоциональным, чтобы не выдать оскорблённости последними словами. Толпа в ту же секунду затихла, а тот самый Алоис Шефер являл собой вид пристыженный. Очевидно, разглядев свою низость, парни разошлись по своим делам. И так каждый раз, что могло лишь вгонять меня в вечную скуку. В академии Розенштольц меня лишь она и переполняла. Поэтому я впервые был благодарен Богу, ведь в череде бессмысленных сплетен я услышал нечто действительно интересное. Бернкастели. Род верховных судей Кюхена. Род, которому сам король доверил того медведя, что рычит на их гербе. Наследников герцога Бернкастель часто обсуждали, ведь их никогда не видели в свете, даже имена их не все помнили. Я же и вовсе не знал: отец мой на все попытки узнать что-нибудь у него о медведях Кюхена всегда отвечал «Не стоит». Не стоит спрашивать, не стоит знать, не стоит тревожить. В конце концов я согласился с отцом и признал, что рано или поздно всё само откроется, и тогда это будет и к месту, и ко времени. Вскоре я увидел Константина Бернкастель. Впечатление он производил обескураживающее: длинные тёмные каштановые волосы в высоком хвосте в сочетании с поразительно живыми голубыми глазами, заставляющими слегка встрепыхнуться от своей цепкости. Как и положено маркизу, одежды его были безукоризненными, что впрочем абсолютно неинтересно в описании. А вот своим поведением он взаправду создавал вид человека высокомерного и нелюдимого. Единственное, что он делал: молча сидел и, казалось бы, вполуха слушал наставления учителей, а если же его спрашивали, рассеивал иллюзии относительно его небрежности в учёбе, после чего, так же молча и не удостоив никого вниманием, исчезал в коридорах. Порой он менялся. Вроде как всё тот же Константин Бернкастель, но вот глаза его становились серыми, и в них можно было заметить искру интереса к происходящему вокруг. Вскоре скука вновь ко мне вернулась, ведь мой интерес никак не представлялось утолить. Но тут же, сам того не ожидая, я получил возможность поговорить с Константином Бернкастель и хоть что-то о нём узнать. А «спасибо» стоит говорить Орфериусу князю фон Мармэладу. Этот человек был единственный, кто спасал меня от уныния в этих стенах. Наши ссоры и диспуты – всё это вызвано сплошными различиями во взглядах. Мы были абсолютно противоположны. Этот сударь казался людям идеалом, сказочным принцем. Он навевал прекрасный образ князя со светлыми волосами и чистыми небесными глазами, в каждом его движении чувствовалось благородство, а в помыслах – гуманность и честь. Фигура ангела в развевающемся белом плаще. На таком фоне я казался летучей мышью, тёмным герцогом с иронией в глазах. Если вы думаете, что я завидовал этому человеку, то я имею полное право на вас оскорбиться, ведь это абсолютнейшая ерунда. Надеюсь, вы сможете понять, почему. Однако именно благодаря нашему с Орфериусом общению, в моей жизни появлялось какое-то разнообразие, движение. В этот раз наш спор (свидетелем которого стал весь класс, ведь действие развернулось на перерыве между политологией и историей) развязался после выявления наших взглядов на лучшую стратегию в политике. - Это абсурдно! Основой государства всегда являлись люди, живущие в нём. И основная задача короля – обеспечить народу жизнь лучшую. А ваша стратегия больше похожа на тиранию. Орфериус распалился не на шутку. Он стучал кулаком по столу, срывался в голосе, а глаза его то и дело искрились почти безумным огнём. Поэтому мой беспристрастный и спокойный вид действовал на публику убедительнее. Но для меня существовал один человек, которого, как я считал, просто обязан уверить в своей правоте. И он сейчас был зол на меня, как обычно бывает после наших с ним бесед. Поэтому затея с убеждением канула в небытие. - Вы слишком недооцениваете возможность внешнего силового вмешательства, господин Орфериус. А эти жадные и эгоистичные люди за своими потребностями никогда не обратят на такое внимание. Их долг – служить на благо Кюхена, поэтому… - И поэтому вы принесёте им ещё больше страданий, чем они уже пережили? – уже почти криком перебил меня мой оппонент. – Я вам повторю: вы ошибаетесь, Людвиг. Люди Кюхена – камни для нашего государства. Если они счастливы в своей стране, то станут стеной, через которую никакое другое государство не пробьётся. Я уже не скрывал усмешки. Его позиция граничила с глупостью или детской наивностью, нет, даже сочилась ими. Однако продолжить мне отстаивать свою не дал тихий, но всеми услышанный тенор-баритон Константина Бернкастель: - Извините, господа, но уже смешно вас слушать. Я уцепился за предоставленную возможность, нисколько не думая о том, что мне надерзили. А вот чуть скривившийся рот Орфериуса я прекрасно увидел. - Тогда выскажите своё мнение, господин Бернкастель. Впервые я увидел на лице Константина что-то кроме отстранённости. Самоуверенность и… превосходство. Я уверен: его образ являл собой абсолютное превосходство над всеми. - Очевидно же, что оба варианта в корень неверны. Но если уж выбирать из двух, то я соглашусь со стороной герцога Лихтенштейна. Орфериус, при вас страна падёт быстрее. Что за ребячество? В нашем возрасте каждому известно, что всем не угодишь. Пока вы будете утолять безмерные потребности народа, вас как власть раздавят другие страны либо ваши же приближённые. А люди ничем не помогут: им всё равно, кто ими руководит. Для них все политики – воры либо авантюристы. И Людвиг это предусмотрел. Я несколько удивился словам, ведь не такого ожидал. Бернкастель понял меня, понял, что я пытался доказать Орфериусу, и это было, признаться, лестно. А вот запал князя утих, и теперь тот выглядел растеряно, метавшись взглядом по всем углам комнаты в поисках ответа или хотя бы зацепки. Но всё-таки упёрто и на удивление твёрдо сказал: - Я верю в свой народ и буду стоять на его стороне. - Как жаль. Тяжело же вам придётся, князь. Но, думаю, со временем вы поймёте, - Константин говорил это, казалось, окну, ведь Орфериуса он так и не удостоил видимым вниманием. А вот на меня его взгляд пал, но было некое торжествующее лукавство в нём. – Вы же, господин Людвиг, сглупили не меньше. Знаю, что вы любите отстаивать свою точку зрения цитатами из Библии. Так вот, я тоже процитирую: «Лучше кусок сухого хлеба, и с ним мир, нежели дом, полный заколотого скота, с раздором». Согласен, ваша тирания будет поначалу держать всех на коротком поводке, внутренние и внешние дела будут казаться успешными. Однако рано или поздно Кюхен пожрёт сам себя изнутри, и тогда нечего будет защищать от внешнего силового вмешательства. Либо же, кто знает, кто станет правителем после вас. И если это будет бесхарактерный человек, то все ваши труды насмарку. Да уж, Константин Бернкастель определённо одолел мою беспристрастность своим превосходством. И главное то, что сделал он это моим же методом, чем выбил меня из колеи ещё больше. Но меняться в лице я себе не позволил. В конце концов с оставшейся гордостью я признал: - Мне нечего противопоставить. Вы очень уверенно говорите о том, что и как случится при разных обстоятельствах. Это наводит на определённые мысли. Так позволите ли поинтересоваться: есть у вас идеальная стратегия для политики Кюхена? Реакция маркиза на мой вопрос совсем не удивила, и, когда он позволил вырваться разочарованному смешку, я вполне довольно понял, что имею дело с человеком умным. И этот человек вновь посмотрел на меня, на этот раз желая убедиться, не шучу ли я. - Господин Лихтенштейн, если бы идеальный план существовал, то, уверяю вас, он бы уже заполонил весь мир, и настала бы абсолютная Утопия. Константин наблюдал за мной. Он хотел всего лишь увидеть, как я отреагирую на его ответ, сохраняя отчуждённость, так свойственную ему. И когда Бернкастель увидел мои губы, растянутые в усмешке, такая же отразилась на его лице. Мне понравится этот человек. Он умеет думать, также умеет убеждать. Я уверен, он ещё на многое способен. Константин вовсе не внушал чувств неприятных, несмотря на дерзкое вмешательство в наш с князем Мармэладом диспут. Мне хотелось видеть такого человека рядом, хотелось разговаривать с ним на самые разные темы. Вот уже я был готов позвать его в свою свиту. (Вы, конечно же, подумаете нечто своё, но скажу, что в мою свиту входят пока лишь два человека: мой кузен и мой близкий друг, студент по обмену из Японии. Если есть люди, которые, всего лишь преследуя меня и за спиной моей восхваляя меня и принижая всех прочих, считают себя моей свитой, не верьте глупости их.) Однако я вовремя сообразил, что Константину, которого я видел до сих пор, общество не требуется. - Раз так, то признаем, что в сегодняшнем споре моя позиция удержана, - изрёк я, смело позволив себе помпезность в словах, и в упор посмотрел на Орфериуса – теперь меня интересовало лишь его лицо. - Нелепость! Я с этим не соглашусь! Извольте объяснить! - Изволю. Всё очевидно, ведь моё государство проживёт на пару лет дольше вашего. А за эти пару лет маркиз (а может уже и герцог) Бернкастель придумает для нас план Утопии, и я с радостью отдам ему бразды правления. Константин не сдержал весёлого смешка, чем просто разъярил бедного Орфериуса. Тот уже был готов начать опять кричать, но в класс вовремя зашёл профессор истории Берузе. - Что у вас тут происходит? – задал он вопрос, само собой риторический, ведь уже знал ответ, поэтому тут же продолжил, обведя взглядом присутствующих учеников. – Ваша пылкость, несомненно, радует. Но давайте впредь, господа, вы будете спорить во время, свободное от моих занятий. Вот так быстро и абсолютно спокойно профессор Берузе восстановил дисциплину и смог провести урок.