Я прощаю

Если по правде, Давай без обид: Тот, кто убил, Тот и убит. Кто в дождь отдал плащ, Тот под плащом. Тот, кто простил, Тот и прощен. (с) Сплин

Вокруг мрак и сырые кирпичные стены. Вдоль стен - полки с банками, с потолка свисает тусклая грязная лампа. Я оглядываюсь и пытаюсь найти одеяло или какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыться - на мне рваная белая сорочка, мокрая насквозь. Меня трясет от холода. Слышу шаги. По лестнице, ведущей в этот подвал, кто-то спускается сюда. В желтом свете лампочки я вижу лицо Амона Гета, оно абсолютно бесстрастно. Глаза остаются в тени потолковой балки, я вижу только губы, подбородок и шею. На шее у него огромный синий рубец прямо под подбородком. Он спускается ниже, и наконец я вижу глаза. Немой крик застывает в горле, и я не могу проронить ни звука. Глаза его, как два фонарика, устремляются прямо на меня. Пронзают меня. И тут его правильное красивое лицо искажается дьявольской ухмылкой. Он начинает хохотать, медленно приближаясь ко мне. Его рубашка вся к крови, закатанные рукава, воротник - все. Ладони его черные, будто от сажи. Я молчу и стою, вытянувшись в струнку. Почти не дышу. Мне не привыкать. - Ты что, всерьез решила, что я пощадил тебя? Лена... Ты никакая не Хелен Хирш, ты просто кусок грязи под моими сапогами. Ты не заслуживаешь имени. Я больше не чувствую боли - все как будто вернулось на круги своя. Он подходит ближе, просовывает руку в брешь моей рваной рубашки и грубо хватает за грудь. - Если у тебя есть сиськи, еврейское отродье, это еще не значит, что ты женщина. Он пьян. От него разит алкоголем и копотью. Он бьет меня по лицу наотмашь, потом еще и еще. Я падаю. Он продолжает избивать меня ногами. - Ты никогда не поднимешься с этого пола. Потому что ты грязь на полу. Я просыпаюсь от собственного крика. Меня колотит дрожь, я натягиваю одеяло, но это не помогает. Тяжело дышать. Что я натворила? О чем я думала? Он же мой убийца! Я оглянулась на соседнюю подушку и обнаружила ее пустой. Продолжая стонать и плакать в голос, я оглядела комнату, освещенную рассветными лучами. Он сбежал? Зачем, интересно? Чтобы вернуться и избить до смерти? Я заорала еще громче, и отчаянию моему не было предела, когда он появился. Курил на кухне, судя по всему. Смотрит на меня, и в его глазах страха, думаю, не меньше, чем в моих. - Что я натворил, - слышу я. - Не подходи!!! - ору я и бросаюсь лицом в подушку, продолжая орать в нее: - Не подходи ко мне, останок человека!!! Бог, только Бог тебе судья!!! Он не шевелится. А может, я просто этого не слышу. Эта звезда Давида... она вырезана на моем сердце, она мое клеймо. Я не знаю уже, что означает слово "добро". Его не существует. Если ты рожден недостойным, то недостойным ты и сдохнешь. Добро, любовь и справедливость - в другом мире, не в этом, не для меня и не для таких, как я. Я клеймленная падаль. Я не человек. POV Амон Гет Нет, я не пьян. Да, я сумасшедший идиот. Да, я решил, что она мне поверит. Только не подумал, а поверю ли сам себе. Все эти нацистские убеждения и ценности - это не просто так. Когда мне вбили их в голову, они нашли достойную мишень. В голове труса и нечестивца, который не проявляет себя в мирное время, они расцвели буйным цветом. Потому что если бы я имел какое-то понятие о чести, совести и человечности, этого не случилось бы. Это черное солнце, эта свастика...она вырезана на моем сердце, она мое клеймо. Я не знаю уже, что означает слово "добро". Его не существует. Если ты рожден недостойным, то недостойным ты и сдохнешь. Добро, любовь и справедливость - в другом мире, не в этом, не для меня и не для таких, как я. Я клеймленная падаль. Я не человек. Это знает уже весь мир. Никто не щадит таких безмозглых и бездушных, таких больных на всю голову и неизлечимых уже. Я недостоин дышать с Хелен одним воздухом. После всего, что я делал, я должен просто исчезнуть. Мой труп не вправе засорять землю, и даже пепел, если труп сожгут, не вправе отравлять воздух. Ведь им дышит она. Я не знаю, как мне быть. Возможно, она когда-нибудь сможет простить меня за то, что я закопан в земле, по которой она ходит. Но не рассчитываю. Я всерьез было поверил в то, что она простила меня за то, что делал с ней в Плашове. Как это вообще можно простить? Это же... это же за гранью всего, это за гранью любого зла. И я был неправ и самонадеян, когда говорил ей "Может, то, что действительно плохо, не от нас зависит?" От нас. Мы сами выбираем это. Я уже выбрал тогда. И теперь ничего не вернуть. Я не могу к ней подойти. Ей, видимо, приснился кошмар о тех временах на моей вилле в Плашове. Я не вправе даже снова попытаться просить ее о прощении. Потому что это бесполезно и невозможно - она отравлена мной. Она навсегда отравлена страхом. А я навсегда отравлен сам собой. Я, дождавшись адекватного утреннего времени, позвонил Шиндлеру и как смог объяснил ситуацию. Он приехал почти сразу. Хелен спала, иногда вздрагивая. Оскар тут же закурил, ни слова не говоря. Я сидел ссутулившись и ничего не мог сделать. - Оскар. Оскар, почему меня не казнили, Оскар? - Потому что ты каким-то чудом попал под опеку американского трибунала. Если бы это были русские, никто бы не стал разбираться, преступник ты или просто псих. - Я и то и другое. И это неизлечимо, я должен был сдохнуть сразу. Я вообще не должен был рождаться. - Ваша вчерашняя встреча должна была состояться, Амон. Потому что хоть вы и больны оба, но вы друг друга любите. - Нет. Я не... - Не спорь со мной хотя бы сейчас! - Я люблю ее, но я не заслуживаю это испытывать. Хелен пошевелилась, приподнялась на локте и открыла глаза. Увидела Шиндлера и меня. Глаза ее вспыхнули, оттуда хлынули слезы. Она вскочила и бросилась ко мне. Я не мог даже шевелиться, не мог произнести хоть слово, чтобы остановить ее унижение. - Прости меня, мне приснился кошмар. Прости, прости, прости. Оскар молчит и курит. Я молчу и стараюсь не дышать. Она положила голову мне на колени и гладит по предплечьям. Понимает ли она, что делает? Понимали ли мы вчера, что делаем? Думаю, да. "Прости"? За что я должен ее прощать? За что? За то, что ее психика логично и адекватно реагирует на то, что сделал с ней я же? За что я должен простить, Лена? Возьми пистолет и застрели меня, я буду благодарен. И назови меня всеми словами, которых я заслуживаю. Только к вечеру мы все успокоились. Успокоились, но сделанные выводы остались. И мой вывод таков: пока я жив на этой земле, она не сможет спокойно и счастливо жить, как она заслуживает. Я не могу больше мучить ее собой. Шиндлер ушел сразу, как только я перестал молчать, а она - истерить. Я должен исчезнуть с лица земли, которая зачем-то до сих пор носит меня. - Амон. Амон, - слышу я ее голос. Оборачиваюсь. - Я, наверное, когда-нибудь справлюсь с этим. - Конечно, справишься, - отвечаю я ей, подхожу и обнимаю. Знаю, что нельзя, знаю, что недостоин. Но она простила меня сердцем и душой, а головой - пытается. Если и сможет, то нескоро. Я люблю ее и никогда, никогда не спущу себе с рук те страдания, которые причинил ей от своего малодушия и трусости. Я люблю ее и никогда не прощу ее мучителя. Мы снова занялись любовью, и она больше не сходила с ума, как в прошлый раз, не произносила ничего вроде "герр комендант", "я не еврейская сучка"... Она простила меня. Но не я. И сейчас я соскреб со своей души всю любовь и нежность, которая там была, и отдал ей. Это все, что я могу, любовь моя. Это все. POV Хелен Хирш Утром ко мне приехал Шиндлер. Мрачный и молчаливый, он вошел в гостиную и снова закурил. Я видела по глазам, что у него плохие новости. - Амон застрелился вчера вечером. Мне позвонил Траубе, его родственник, у которого он жил в Мюнхене. Я же подозревала. Я же понимала, что он может это сделать. Почему я ничего не предприняла? - Он не оставил никакой записки. Просто застрелился. - Хватит, Оскар. Хватит. Мне не нужно подробностей. Я вчера пообещала ему, что справлюсь, и я справлюсь. Он решил, что без него мне будет лучше. Он так и не простил себя. А я... я, видимо, еще год проведу в психушке. Может, не один. А может, и нет. Может, мне будет легче просто никогда больше не вспоминать об этом, но я задаю себе вопрос: как я, отравленная страхом в подвале его виллы, сумела полюбить? Я не буду с тобой спорить и осуждать тебя, Амон. Я прощаю и отпускаю тебя. Может, скоро последую за тобой, если так и не смогу вывести яд страха из своих жил. Там, где ты сейчас, нет ни страха, ни боли. Там нет господ и рабов, нет евреев и арийцев. Видимо, там - это единственное место, где мы сможем быть счастливы.