Я прощаю

Сегодня доктор вернул мне дневник. - Ситуация хуже, чем я предполагал. Я вскинула брови. Мне было все равно. - Я был искренне уверен, что передо мной стандартная жертва геноцида, однако я впервые вижу, чтобы жертва любила своего палача. Мне по-прежнему все равно. - Вы как-нибудь прокомментируете это? - А это обязательно? Вы же и так все поняли, зачем мне комментировать? - Хелен, послушайте меня. Я думал, что вы почти выздоровели, но ваши записи говорят мне, что вы так и не выбрались из той трясины, в которую угодили в Плашове. Почему вы мотаете головой? Я мотала головой, потому что запрещала себе прямо сейчас встать и уйти отсюда, мне мешало уважение к Шиндлеру, который приставил ко мне этого доктора. - Потому что я не согласна с вами. Я выбралась и, если вам так будет спокойнее, я могу пообещать, что больше я ни во что подобное не вляпаюсь, несмотря на то, что война кончилась. У меня нет зависимости. - А судя по вашим записям, есть. - Поймите, там больше не от чего зависеть. Он уже не тот, что был тогда. - Не тот? Откуда вы знаете? Вы виделись после войны? - Не прикидывайтесь. Вы не могли не знать, кого лечат в той же больнице, в которой вы работаете. Доктор потупил взгляд. Ну конечно, он знал, и ломает передо мной комедию, чтобы я сама поделилась с ним сокровенным. Мне вся эта терапия уже начала надоедать. - Хм, ну хорошо, допустим, Гета тоже лечили здесь... - Его лечили, - перебила я. - А меня здесь просто держали. Может, и с толком держали, но я не помню никаких ваших процедур. - Минутку, Хелен. Если он здесь был в качестве пациента, это не значит, что вы могли пересечься. - Пересеклись, видите ли. Внизу в фойе. Разве это важно? - Расскажите мне, что вы почувствовали? Я ничего ему уже не хотела рассказывать. Еще совсем недавно я с благодарностью относилась к нему, мол, он помогает мне не сойти с ума. Но с этой встречей все как-то встало на свои места, хотя и не скажу, что стало легче и лучше. Но стало понятнее. - Знаете, герр Наутэр... Я извинюсь сама перед герром Шиндлером. И я прошу прощения у вас, но я больше к вам не приду. Я полагаю, что дальнейшая моя жизнь и мысли - мое личное дело. - А уверены ли вы, голубушка, что сможете теперь строить вашу жизнь без моей помощи? - Думаю, да, уверена. Я встала с кресла, обернулась, кивнула ему. Он мне тоже кивнул, будто бы отпуская. Понятия не имею, что он там себе думает, но держать насильно меня больше никто и нигде не смеет. - Хелен, - сказал Наутэр. - Может, теперь вам будет интересно знать, что происходило в этой больнице и с вами, и с герром Гетом, пока вы были в забвении? Заинтриговал, стервец. Я вернулась в кресло. - Вас действительно не лечили. Я подумывал было об электрошоке, но вы не проявляли признаков агрессии. В основном вели себя апатично, большую часть времени вы спали. Неудивительно, что вы ничего не помните, это было что-то вроде вегетативного состояния, с минимумом двигательных функций. Прошло какое-то время, и вы пришли в себя. Тут уже лечило только время. - Ну, а с ним что? - С ним все было гораздо интереснее. Там была электрошоковая терапия, которая была призвана не только унять истерию и пресечь маниакально-депрессивные порывы, но и, возможно, довести до состояния, похожего на ваше, чтобы все улеглось в мозгу и встало на места. Электрошок - весьма грубый метод, хотя мы совершенствуем его как можем. В случае Амона Гета он сделал свое дело, и в результате мы имеем почти здорового члена общества. - Почти?... - С таким прошлым и такими воспоминаниями ему придется нелегко в жизни. - Да, я понимаю. Спасибо, что рассказали, мне этого не хватало. Спасибо. На этом мы с ним попрощались. Я пошла на работу в гостиницу - отрабатывать вечернюю смену. Работа сейчас была как нельзя кстати - если бы не она, мой мозг переполнился бы мыслями. Глажка и складывание полотенец, замена постельного белья, вытирание пыли и грязи - отличное на данный момент занятие. Домой я пришла почти не усталой. Была уже глубокая ночь, но мне не хотелось спать. Я не стала включать радио - не хотелось посторонних звуков. Хотелось вновь увидеть его, хотя бы ради того, чтобы понять, не приснилась ли мне наша встреча. Честное слово, если бы было куда ему звонить - позвонила бы, несмотря на ночь. Под утро я забылась сном, а когда проснулась, был уже полдень, и я побежала на работу. Как хорошо, что у меня есть работа, иначе я бы давно сошла с ума от безделья. Мой рабочий день прошел как обычно, но закончился очень внезапно. Меня забрал на своей машине Шиндлер. Когда я забралась в машину на заднее сиденье, выяснилось, что Шиндлер приехал за мной не один. - Здравствуй, Лена, - сказал Амон. - Здравствуй, - сказала я ошарашенно. - Хелен, мы едем в "Азалию". Прости, что без предупреждения, но что-то мне подсказывает, что ты вовсе не против. - С чего это вы так решили? Может, я устала после смены, - начала парировать я, на самом деле я и правда была не против, и Шиндлер это знал. Гет молчал и иногда обеспокоенно на меня поглядывал. Было такое ощущение, что он мечется: то ли ему хотелось остаться наедине со мной, то ли наоборот, хотелось обсудить меня с Оскаром. Я не решалась заговорить с ним первой, и мы так и доехали в молчании между собой, под веселый треп Оскара и отвечая ему каждый по отдельности. В ресторане Шиндлер был щедр. Раньше я никогда не видела подобной щедрости и подобного разгула. - Оскар, а что мы празднуем? - спросила я, когда Амон отошел к барной стойке. - Дорогая моя, а зачем нам повод? Согласись, мы можем отметить просто тот факт, что мы все живы и здоровы. - Ну, не все вполне здоровы, - возразила я, косясь на Амона, который тащил к нам на стол дополнительную бутылку "Хенесси". - Амон, друг мой, ты уверен, что мы справимся? - Справимся, Оскар, справимся. Я же помню, что ты не пьянеешь. - Но ты-то пьянеешь! Я почувствовала, как по позвонкам легонько пробежал холод - вспомнила, как он вел себя в Плашове, когда напивался. - Нет уж, нет-нет, даже не надейтесь, - он задобрил нас улыбкой. - Дай-то бог, Амон, дай-то бог. Я продолжала сидеть и молчать. Весь вечер мы сидели, ели и пили. Я никогда до войны не бывала в подобных заведениях, тем более с таким шиком и размахом. Однако, несмотря на это, я не чувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Я даже смеялась их шуткам. Я даже позволила Амону подливать мне в бокал спиртное. Я не знаю, сколько времени прошло до тех пор, как мы начали свободно разговаривать, но мы начали. Я прекрасно понимала, с кем сейчас пью и веду задушевные беседы. Да, два года назад я бы плюнула в лицо тому, кто рассказал бы мне, что так все и будет. Да что там разговоры, я же недавно призналась ему в любви и не чувствую никакой неловкости, вины или страха. Это просто данность. А страха нет, потому что в нем больше нет того, чего я боялась. В какой-то момент я заметила, что Оскар куда-то делся. - Куда пропал Шиндлер? - спросила я, оглянув зал. - Встретил какого-то своего знакомого и улизнул с ним. - Я не заметила. На выходе из ресторана нас ждал водитель, который сообщил, что герр Шиндлер велел дождаться нас двоих и отвезти по адресу, где я живу. Стоит ли мне чему-то удивляться? Думаю, как порядочной девушке, очень даже стоит. Только я не удивлена. Я даже рада. Пока мы ехали, а живу я в получасе ходьбы от "Азалии" и минутах в десяти на машине, мне очень хотелось положить голову Амону на плечо, но я так и не поддалась искушению, боясь расслабиться и потерять счет времени. Мы молча поднялись ко мне в квартиру, я заперла дверь на все замки - почему-то вспомнились машинальные движения, которыми я запирала нашу каморку в гетто. Но мне больше не страшно - мой палач внутри вместе со мной, и он больше не палач. - Лена, как ты собираешься жить дальше? Я села на кровать и задумалась. Я не размышляла об этом в таком глобальном смысле. - Буду работать. Главное - не сидеть без дела. А там как-нибудь образуется, - ответила я, будто бы не понимая, что он имеет в виду. - Лена, я... я был... неправ. - Неправ? Ты, черт тебя дери, был неправ?! - вспылила я. Вот это да. Я сама себя не узнаю. Я уже замерла в привычном ожидании удара, хоть и знала, что его не последует. - Я был слаб и тщеславен. - Точно. - Я не заслуживаю тебя. - Нисколько. - Этого уже не исправить. - Никогда. Тут у него, видимо, кончились реплики. Зато у меня не кончились. Я начала наступление. Я должна была все это высказать. - За твою слабость и тщеславие люди поплатились жизнями. Но я сейчас даже не о них. Я о себе, Амон! Как ты посмел подойти ко мне там в больнице? Как ты посмел пытаться наладить со мной отношения? Ты верил в добро, я понимаю! А я тогда тоже верила! Я до самого последнего момента, Амон, верила тогда, стоя в этом своем подвале в мокрой сорочке, что в тебе благородство и любовь перевесят ту тонну дерьма, которую ты не мог сдерживать! Ты сам взрастил в себе чудовище и прикрывался им как мнимой силой. Ты думал, что это поможет тебе всегда. Но теперь-то ты знаешь, какой ценой дается настоящая сила! Теперь ты знаешь! Он все это время стоял передо мной и безмолвно слушал, как я на него ору. Когда я выплеснула это все, мне захотелось смеяться. - Знаешь! - снова прошипела я и наотмашь стукнула его в грудь. Потом еще и еще, уже теряя контроль над собой. Я лупила его по лицу и грудной клетке, но быстро выбилась из сил, хотя он меня немного опередил. Он упал передо мной на колени, причем так внезапно, что я подумала, будто он снова пьян в стельку. Но он схватил мои ладони и начал осыпать их поцелуями. Он уже ничего не говорил, все было сказано давно, и ему нечего добавить. Кроме этого. И тут я засмеялась. Тихо, но истерично. И никак не могла успокоиться. А он все целовал мои руки, потом, продолжая стоять на коленях, крепко обнял. Я положила ладони ему на голову - гладила, будто бы успокаивая ребенка, при этом продолжая хохотать. Это был вовсе не веселый смех. Но и не страдальческий. Это была эйфория, катарсис. Тепло его губ, сначала на ладонях, потом через блузку в области солнечного сплетения и чуть левее - там, где были сломаны ребра и осталась пара шрамов. Он аккуратно расстегнул все пуговицы на моей блузке и увидел эти шрамы. Я перестала смеяться, когда почувствовала, как он целует их, один за другим, те увечья, которые оставил сам. По моему телу растекалось тепло, будто мед. - Герр комендант, - проговорила я, - у меня не крысиные глаза, герр комендант. Дальше нести чушь я не смогла - его губы добрались до моих. Я ответила на этот поцелуй так, как давно хотела - теряя обрывки последний мыслей о том, что нас что-то разделяет. Я обнимала своего несостоявшегося мучителя и прижимала к себе так сильно, насколько хватало сил. Я гладила его по голове, расчесывая пальцами элегантную эсэсовскую шевелюру. Я так давно хотела проделать это. "Ты, сучка еврейская... чуть не склонила меня... к этому..." - вспыхнули в памяти его слова из подвала его виллы. Я снова засмеялась. - Я не сучка еврейская, герр комендант, - сказала я вслух, расстегивая последнюю пуговицу на его рубашке. Моя шея просто пылала от его поцелуев. Я не знала, что один и тот же человек способен бить так больно и целовать так нежно. Я не знала, что на свете бывает столько нежности. Конечно, он не считал меня еврейской сучкой, скорее, себя - эсэсовским выродком. Я простила его, он помнил об этом. И теперь, даря это тепло, пытался компенсировать мою прошлую боль. Все знал и все равно пытался. И мне тогда было уже плевать, что там в реальности перевешивало, боль или блаженство, но черт, Амон, просто продолжай. И он продолжал. Он поднял меня, я машинально вцепилась в его плечи руками и обвила ногами за талию. В такой позе он донес меня в гостиную и посадил на стол. Продолжая целовать, он ловко стянул с меня нижнюю сорочку, задрал юбку и не менее ловко стянул нижнее белье. У меня из груди непроизвольно вырвался стон, я запрокинула голову и, цепляясь ногтями за его плечи, позволила ему делать что пожелает. Я желала этого не меньше. Когда он вошел в меня, я вскрикнула, но вовсе не от боли. С каждым движением я все больше хотела его. Я ясно чувствовала, что он готов жизнью пожертвовать ради того, чтобы каждую клеточку моего тела утопить в этой нежности. Я изогнулась назад, он поймал губами мой левый сосок, а правую грудь стиснул свободной ладонью. За своими стонами я уже различила и его стоны, и меня это возбуждало еще больше. Тогда я четко ощутила, как мы связаны, как мы неразрывны и зависим друг от друга, и самое главное в этом моменте - как его удовольствие зависит от меня. Он тем временем стал двигаться быстрее, а я, наверное, до крови расцарапала его плечи и спину. В какой-то момент он замер и простонал так сладко и так обреченно, и странно, что я это услышала, потому что сама вскрикнула и так и оставила свои ногти впившимися ему в плечи. - Я люблю тебя, Лена, - сказал он шепотом, гладя меня по голой спине и второй рукой перебирая мне волосы на голове, которую я устало положила ему на плечо. Мы все еще были в гостиной, и я не имею представления, сколько прошло времени. - Я знаю, любимый, - ответила я, не чувствуя ни голоса, ни разума. Какое-то время спустя он, нехотя натянув обратно брюки, в той же позе, как и принес сюда, отнес меня на кровать. Я уснула сразу же, как только убедилась, что он обнимает меня сзади и положила ладонь ему на локоть.