Танцуй, Саломея

Париж, апрель 1901 года …- Я любил Эрика, - прошептал Виан де Ла Руж, - Я любил его, дарога. -…И это все? Все, что вы можете сказать спустя столько лет, как все кончено? – горько прошептал Надир, глядя на гнущиеся ветви каштанов за окном, - Слова, которые даются теперь так легко. Вы говорили, что слова бессильны? Они и остались таковыми в ваших устах. Вы лжете, месье де Ла Руж, говоря, что любили его. Вы уничтожили его своим тщеславием. Да и как вы смеете говорить это? – голос его задрожал от ярости. - Вы осуждаете меня? - Увы, я не Ирод Антипа, вершить вашу судьбу, - молвил Перс, - Но вы знаете, что было бы, если бы он не оттолкнул вас. Я хотел вашей смерти, ибо то, что вы совершили - не найдет себе оправдания никогда, что бы вы не говорили, какие извращенные слова не вытекали ядом из ваших уст о страсти, похоти, вожделении, которые затмили все в вашем больном рассудке. Это не искупит вашу вину. Но он сам отомстил вам одним – он оставил вам жизнь… - Я не оправдываюсь, дарога. Разве я пришел за этим? Но в одном вы правы, он умер по моей вине… Почти немощной, сморщенной рукой перс сжал подлокотник кресла, и на лице его отразилось мрачное спокойствие: - Уходите отсюда, - сказал он ровно, - Не медля. Я не желаю говорить с вами, месье де Ла Руж, ибо, увы, нам никогда не понять друг друга. Но ему не суждено было закончить эту торжественно мрачную речь, что отвергала несчастного грешника от света прощения. Оно оборвалась на полуслове, прерванная диким, клокочущим звуком, что в мгновение вырвался изо рта танцовщика. Виан разразился мучительным приступом кашля, что заставил его дрогнуть, точно в агонии, в судороге, которая никак не желала оставить его. Он давился, он задыхался, прижимая к обезображенному рту батистовый платок, и содрогался, безуспешно пытаясь справиться с порывом слабого тела. Наконец, все умолкло. Обессиленный, Виан отвел платок от своего лица. Весь его вид точно поблек. Тяжело и спешно дыша, он снял с головы цилиндр и, поставив его на край стола, откинул со лба взмокшие, длинные пряди волос. - Простите меня, дарога… - прошептал он, - Я прервал вас. Продолжайте, прошу… Надир поднял на него глаза.. -У вас…кровь на рубашке, - прошептал он вдруг, видя, как на белом шелку сорочки де Ла Ружа медленно расплывалось пурпурное пятно. Да и откуда могло оно взяться?... Уголки рассеченных губ дрогнули: - Это уже не имеет значения, - тихо ответил Виан. Он пошатнулся и неуклюже, словно вмиг растеряв всю грацию и изящность, сел на пол, подобрав ноги под себя. Платок, тот, что он сжимал в ладони, раскрылся. Перс вздрогнул: он был весь в крови… - У меня чахотка, дарога, - нарушил мрачную тишину де Ла Руж, -…Чахотка… мне ни чем уже не помочь. Я не проживу больше месяца. Все кончено. Я пришел сказать, что умираю… - О, Аллах, - едва слышно произнес Перс, повернувшись к окну, -Неисповедимы твои пути… Он замолчал, и только ветер стучался в стекло в тишине опустевшей гостиной, принося с собой капли зарождающегося ливня. - О, да, – негромко откликнулся Виан, - Неисповедимы пути господни, как говорят христиане. Неисповедимы пути… - повторил он, - Мой путь был предначертан. Он должен был быть таким, какой он есть. Увы, я не фаталист, я просто чувствую это сейчас, в самом конце. Я не верю в рай и ад, не верю в Бога.…Но теперь, мне так страшно… - глядел он на перса с какой-то жуткой, почти детской наивностью, - Я боюсь умирать. - Это неизбежно, - вымолвил дарога, - Всем суждено умереть. В этом не может быть страха. - Так страшно, - будто не слушая его, продолжал танцовщик, - Никто не знает когда придет его черед, а я…Я знаю это, дарога. Знаю, что умру совсем скоро. Я почувствую, как она возьмет меня за руку, и я пойду за ней, чтобы предстать перед создателем. И если он все-таки есть, он спросит меня – Виан Мариус де Ла Руж, расскажи свою жизнь, не утаи ничего от меня. Кого ты любил, кого ненавидел, что ты сделал, пройдя через блеск и нищету искусства, чей мир был для тебя юдолью, ибо ты сам был наречен Ангелом Танца. …Но что я скажу ему? Что..? – он медленно, держась за ножку стола, поднялся на ноги, - Что я убил его создание, посланное мне самим небом?... Надир оглянулся на него: - Умоляю, избавьте меня от исповеди, - промолвил он, - Я не душеприказчик, не христианский священник, чтобы слышать это. - Я не христианин, не католик. Я сказал вам это. Я не верю в Бога. Но знаю, что все равно есть нечто. Но это уже не религия. Это жизнь. И чтобы стать свидетелем, слушателем этого слова не нужно носить рясы и не служить мессы в церкви Сен-Пьер-де-Монмартр. Нужно лишь жить… - Виан неспешно подошел к окну, около которого восседал Надир, и легко коснулся темной руки, не захваченной в плен рукава восточного халата. От этого почти невесомого касания Перс вздрогнул и отдернул длань прочь. - Не трогайте меня. Мне не нужно никаких подтверждений вашей скорби и страха, - сказал он, и в голосе его ясно читалось отвращение, практически ненависть. Дарога поднял потускневшие яшмовые глаза, и они встретились с темными, зелеными очами танцовщика: - Что вы хотите, месье де Ла Руж? Виан отступил: - Простите меня, дарога. Я не хотел тревожить вас. Простите… - прошептал он едва слышно, - Я прошу лишь об одном. Выслушайте меня. Вы единственный, кому я могу доверить свою душу… В комнате стало темно. Огромная туча закрыла своим свинцовым телом умиравшее на западе солнце, и последние лучи заката умерли во мраке дождя. Тьма легла на Париж, принеся с собой ночь. В тишине опустевшей гостиной было слышно только, как по железной крыше стучит ливень. Раздались шаги. Неслышно вошел Дариус, внеся зажженную свечу. Не поднимая взгляда, он поклонился, и, поставив ее на стол, так же бесшумно вышел прочь из комнаты. По стенам заскользили тени. - Загадка любви возобладает над загадкою смерти… Верхушки лип яростно трепал ветер. - Сильна любовь как смерть, и ничто не разрушит ее узы, ибо они сотканы из нити той, что неподвластна времени, не подвластна тлену и даже самой смерти. Они вечны, как душа человеческая. Любовь – есть высший дар и страшная кара, и сила ее велика, потому что способна творить чудеса одним прикосновением, дарить наслаждение и боль одним поцелуем, убивать наповал, ибо лишь она может вершить судьбы и низвергать души в ад муки. Она не умрет никогда. И раны ее – символ веры и противоядие времени, не давшее забвению объять сердце.…Лишь на любовь надо смотреть. Лишь на любовь. Где-то в вышине свинцового, почти черного неба блеснула молния. - Смотрел ли когда-нибудь я на любовь? Видел ли ее? Знал ли ее священный вкус?...как мог знать ее, если видел лишь обрывки ее одеяний, лишь обратную, загаженную сторону, наслаждался ее гнусностями. Нет, не любовь была это. Это разврат в блеске своего рассвета и торжества. Я упивался им.…И когда я встретил его, думая, что знаю, как любить, то разве могла Саломея обратить свое вожделение во смирение? Я не смог сдержать себя, не смог, - прошептал Виан, - Не смог побороть свою душу, которая привыкла к похоти. Но потом, я понял, что это и было то, что я искал – любовь ради меня самого, не тешащая себя и отдавшая мне все то, что я искал – я убил его, убил его любовь, убил свое прощение. И разве, знал я, что получив то, о чем мечтал, то, что жаждал, я познаю большую трагедию,…Если бы той ночью я ушел прочь, отвергнутый, но не заслуживший несмываемого позора его боли, не окропленный его кровью, как последний убийца…Я мог спасти нас обоих.…Но предал его. Я предал его надежду. Я предал его веру в меня. Я действительно убил Эрика. Я отравил его не ядом, убил не клинком, а своей любовью… - он пристально посмотрел на Надира, что сгорбился в кресле, будто под бременем воспоминаний, - Вы винили себя в его смерти? - Да… - тяжело прошептал Перс, - Да… - Не вините себя, дарога. Не вы, а я убил его своей любовью, она испепелила его.…Но все же я лгал… Я не любил его тогда. Ибо любящий никогда не сможет причинить боль. Та любовь, что окроплена страданиями тела и души, больна, она безумна. Это любовь в лике Дьявола, чувство, кое даже не смеет назвать себя любовью. Любовь милосердствует, она долготерпит. И я не любил его тогда той любовью, коей он пылал ко мне. Любовью в лике Бога. Любовью чистой, смиренной. Я был глух к его речам. Неужто я не мог понять его чувств ко мне? Не он, а я закрыл глаза повязкой, желая видеть своего Бога.…И видел своего Бога вожделения, идола разврата, идола боли.…Если бы мог отверзть очи, я бы услышал его слова…Он сказал мне, что любит меня, как любил ее. Его любовь к ней была целомудренна. Она не желала влечь в жаркие объятия и испепеляющие поцелуи. Это было смиренное, светлое чувство. Оно было невинным, ибо сам он не знал иной любви…Он любил ее не как женщину, а как ангела. И он любил меня так же….как я не узрел этого? Я мог спасти нас обоих, я мог дать ему счастье.…Но сам уничтожил его, я сделал его мучеником. - Но вы правы… - он медленно провел рукой по холодному стеклу окна, за которым шумела буря, - Любовь сделал Эрика святым, он очистился от грехов в своей жертвенной любви. Он стал святым. И наверное, он стал Ангелом… Ангелом Музыки, ибо была его судьба. Но я…в чем моя судьба? Я предал его. Столько лет прошло, и я люблю его сейчас. Я понял, наконец, что люблю. Значит ли это, что я не заслужил прощения? Что я не увидел его любви такой, какой бы она могла спасти нас обоих. Что его смерть лежит на моих руках…убил чистейшее существо, чья любовь была чудом небес. Это ли не преступление? И это ли не плата за все мои грехи? За прелюбодейство, за убийство, за мужеложство, за ложь, за гордыню, за жестокость…. – слезы стекали по его побледневшим щекам, и при виде этого дарога тоже не смог сдержать себя. Это было выше его сил. - … Я ждал двадцать лет. Ждал, чтобы встретиться с ним вновь. И сейчас я знаю - это конец… - он поднял взгляд, и глаза старого перса встретились с потухшими нефритами, - Никто не знает, когда умрет, а я…я знаю, дарога. И сейчас я слышу, как он зовет меня. Настало время нам объясниться…попросить прощения за то, что я позволил себе убить его своей любовью, задушить своей похотью. Что всю жизнь, до последнего вздоха я буду молить его простить меня за то, что я сделал. За то, что убил человека, который любил меня и не смог ничего изменить… Горло его содрогнулось в спазме, и платок обагрился каплями свежей крови. Он часто вздыхал, и весь лоб его покрылся испариной. На щеках вспыхнул нездоровый, обреченный румянец: - Это все…Я понял то, что хотел понять. Я не смею отвлекать вас больше, дарога. Я поделился с вами тайной, которую разделили мы много лет назад. Я рассказал свою боль и то, что случилось на самом деле. А теперь, я ухожу. Прощайте… - Но…- вымолвил Перс, приподнимаясь с кресла. - Я пришлю за вами, когда настанет час. - Но вдруг…Я уеду через три недели.…Вдруг… - Я знаю, дарога, - кивнул Виан, и изумрудные глаза его стали мрачно-спокойными, - Не волнуйтесь. Вы успеете, если желаете вновь выслушать грешника. Я обещаю вам, вы успеете. И свеча на столе потухла. Он прислал за Надиром за три дня до отъезда в Стамбул. Мрачный, пожилой камердинер помог Персу выйти из автомобиля и проводил по извилистой дорожке через зацветающий сад к небольшому особняку, укрытого тенью столетних лип, что находился невдалеке от Булонского леса. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, опираясь на руку слуги, он оглядывал убранство дома. Выполненный в георгианском духе по воле некоего сумасбродного англомана, он был избавлен от позолоты, драгоценностей и дорогих тканей, антиквариата, оставив лишь изящную, добротную мебель, светлые портьеры, множественные портреты знаменитых танцовщиков по стенам. Один из них изображал и самого Виана в молодости. На нем ему было около двадцати. Казалось, что с ало-золотых недр полотна кисти модного в конце семидесятых годов рисовальщика на него надменно взирал другой человек, иной юноша, упивающийся своей красотой. Двадцать лет назад… - Месье де Ла Руж давно живет в этом доме? – вдруг поинтересовался он у слуги. Камердинер тихо ответил: - С тех самых пор, как оставил балет, хотя сами Эжен Бертран и Педро Гайяр пригласили его быть хореографом Гранд-Опера. Около шести лет назад. Перс задумчиво и печально всмотрелся в карие глаза старого слуги: - Должно быть, он часто выезжал отсюда? Салоны, званые вечера, театры… - Нет, - промолвил камердинер, - Совсем. Когда в тысяча восемьсот девяносто пятом году он вернулся из России, он сразу купил этот дом и стал жить затворником, не выезжая за его пределы. Только полгода назад он сильно захворал и вызвал доктора Ле Буа. Он-то ему и сказал, что это… - судорожно вздохнул пожилой мужчина, - конец. Я в его услужении почти пятнадцать лет и часто замечал, что он совершенно себя не берег, да и никого не слушал. Если бы раньше спохватился, то поехал бы лечиться в Ниццу, Палермо…и жил бы себе. Но все обернулось по-другому. Мы пришли, - сказал он, останавливаясь у большой двери. - Как он? – только и мог спросить Надир. - Он бредит. Месье Ле Буа сказал, что не доживет и до заката. Проходите, - тщетно пытаясь сдержать слезы, произнес слуга, отворяя дверь в комнату. Дарога медленно прошествовал в ее недра. Это была светлая, выполненная в белых, жемчужных и бежевых тонах спальня с большими окнами и балконом с настежь распахнутыми створками выходившими в сад. У окна стояла широкая кровать, и на ней, будто затерянный в смятых простынях лежал Виан. Но перс точно не узнал его. Он увидел старика – сломленного, обессиленного, вконец сраженного болезнью. Дарога приблизился, и ясно услышал дыхание смерти у его огромного ложа. Нездоровый румянец и спешное хриплое дыхание - лишь они будто остались от прежнего прекрасного лика великого танцовщика. Когда он пришел к нему, перс точно не видел, что время сделало с ним, но теперь лежащий перед ним мужчина, казавшийся намного старше своих сорока пяти, был, как никогда открыт его взору. Волосы, когда-то густой копной спускавшиеся на плечи, поредели, и серебристая старость изрядно тронула их. Смоченные потом жалкими прядями они обрамляли гротескное лицо с рассеченными губами. Глубокие морщины залегли у носа, на лбу все лицо его выдавало ту муку, что терзала его слабое тело. Надир осторожно дотронулся до дрожащей влажной руки танцора, что лежала поверх одеяла. Она слабо вздрогнула от этого касания, и пальцы сжали сморщенную длань старого перса. Покрасневшие, тусклые глаза приоткрылись, и с покрытых испариной губ слетели слова: - …Луи… Вы? - Нет, это я. Дарога, - вымолвил Перс. - Дарога…Вы пришли. Вы успели, видите, - в измученной, слабой улыбке растянулись губы бывшего танцовщика, - Я умираю, дарога Перс безмолвно глядел на него, продолжая сжимать дрожащую руку ненавистного ему человека. - Я умираю… как странно, я призывал ее намного раньше. Когда он умер, я сбежал прочь из Оперы, уехал в Италию и мечтал о смерти…Я звал ее, но был слишком слаб, чтобы сам лишить себя ее… И она не пришла. Она сказала мне ждать. И я ждал.…И я понял, почему она повелела мне сделать это.… Чтобы осознать. Чтобы уходить и знать, что любишь, что раскаиваешься во всем. Слишком поздно, но все же понимать, что сделал это сам. В ревности, в бессердечии…как тяжело и почт невозможно дождаться этого. Понять. Понять, кто я… зачем я сделал…Я ждал двадцать лет. И я встречусь с ним вновь. Пусть на миг, перед тем, как исчезнуть, уйти в небытие или в ад. Но я разделю с ним эту вечность в одном мгновении, как я обещал, как он просил меня. Вы же, умоляю, выполните мой просьбу, - Виан из последних сил притянул Перса ближе, - Похороните меня рядом с ним,… Я дал Луи распоряжения. Он поможет вам,…пожалуйста. - Я обещаю, - выдавил дарога, глядя в тусклые, исполненные надежды глаза Виан де Ла Ружа, - Обещаю вам. - Хорошо.…Очень хорошо… - прошептал мужчина и откинулся на влажные подушки. Взгляд его заплутал по комнате. - … Отец говорил, что увезет меня в Англию…Он сдержал слово, мама. Он не такой, каким ты видишь его… - раздался в тишине спальни его тихий, свистящий голос, - Ты не должна обвинять его… - Месье де Ла Руж? – Надир заглянул в лицо бывшему танцовщику, - О чем вы? Он положил ладонь на его лоб и почувствовал, как он пылал. Горячка вернулась. Агония началась ближе к вечеру. Он умирал долго и мучительно. Болезнь вконец лишила его разума, и с рассеченных, покрытых испариной губ слетали бессвязные фразы. Он вспоминал родителей, наставников, но больше он обращался к нему. Но болезнь никак не хотела милостиво отдать его в руки смерти. Верный слуга бережно смачивал его лоб влажным полотенцем. И вот, наконец, все его тело напряглось. Взгляд зеленых глаз стал ясным и будто вернул свой утерянный нефритовый блеск. Внезапно Виан медленно сел на кровати, среди измятых подушек, и осмысленным взором взглянул на сидящего у кровати дарогу. Рассеченные губы приоткрылись: -… Ты слышишь, дарога? – спросил он тихо, - …Слышишь? - Что? – Надир удивленно смотрел на него, то же сделал и старый слуга. В спальне стояла тишина, из сада не доносилось ни звука. - Как ты не слышишь… - восхищенно прошептал Виан, - Почему ты тоже не можешь слышать его. Его голос. О, он еще никогда не пел так! Так ангельски, так небесно…Он поет…Я слышу хор ангелов, что звучит вместе с ним. Но его голос, я отличу его среди миллиона голосов. Так пел лишь он. Он один. Эрик… - Виан подался вперед, будто тянясь навстречу тому, кто звал его, - Настало время нам объясниться. Настал мой черед,…Он ждет меня… Все его черты, обезображенные однобокой ухмылкой, точно на миг разгладились и стали исполнены мольбой: - Прости меня… Я иду к тебе… - прошептал Виан, - Эрик… Глаза застыли, и губы тронула последняя кроткая улыбка. Он протянул руку вперед, и пальцы его сжались на пустоте. Казалось, что невидимый дух подал ему свою длань, и он же забрал его душу с собой. Неспешно, тело расслабилось и упало на подушки. Виан умер… Перс похоронил его в подземельях оперы, у фонтанчика слез, рядом с могилой Эрика, как Виан и просил его. И сам танцор выполнил свою клятву. И может быть отчасти, он мог искупить свою вину, ведь лишь в своих слезах раскаяния, настоящей любви он стал поистине безгрешным. Уже уходя, дарога внезапно узрел в самом дальнем углу склепа скелет. Кто же был этот несчастный, похороненный или похоронивший себя здесь, будто охранявший тайну любви, что была сильнее смерти? Увы, Перс никогда не узнал об этом. Приглядевшись, он заметил, что белой кости руки усопшего что-то блестит. Это было золотое кольцо. Увиденное заставило его лишь горько усмехнуться. Какая ирония была в этом зрелище – если бы только это увидел молодой Гастон, то непременно бы посчитал, что это и есть скелет знаменитого Призрака Оперы, с тем самым кольцом, что надела его тонкий, мертвый палец возвратившаяся Кристина Даэ. Но все это было лишь совпадением. Эрик покоился у фонтанчика слез, и вечный сон его охранял его падший Ангел, который вернулся к нему. Никому не дано будет узнать о том, что на самом деле случилось в этих стенах. Стенах великого творения гения. Наверное, не случайно было то, что созданная его руками Опера, она и стала его надгробный камнем. Единственным памятником его великого, неисчерпаемого таланта… Только лишь бульварный роман о влюбленном чудовище из Пале Гарнье заставит люд содрогнуться от жуткого впечатления. Но ничего не скажет, ничего не поведает об истине, молчаливой истории любви, еще более ужасной и печальной, чем все, что может быть создано впредь. С этими мыслями дарога навсегда покинул Оперу. Уже бредя по площади, направляясь к дому, который он должен был покинуть на завтрашний день, Надир в последний раз оглянулся. О, великая Академия Музыки и танца сохрани в своих недрах этот безрадостный секрет. Не дай никому проникнуть в его тайну, тайну любви, что сильнее смерти, что не посмеет выйти на яркий свет Парижа, что будет жить вечно, что будет гореть, пока Саломея будет танцевать… Сам дарога умер через два месяца. Вслед за ним в могилу сошел верный Дариус. Бывший начальник тайной полиции, по приказу Насреддин-шаха был погребен в усыпальнице царского рода, из которого и происходил Надир. Так скитавшаяся душа наконец-то обрела покой на земле своих предков. Аллах услышал его молитвы. И такова история Призрака Оперы. Париж, июнь 1911 …Сразу после того, как был дан занавес, и гром аплодисментов затопил огромную залу оперного театра, пара встала со своих мест и покинула полу. Они спустились на нижний этаж по сияющей белым мрамором лестнице и подошли к самому входу за кулисы, где уже вовсю поднялся аврал, и плясало невыносимое взбалмошное веселье блистательно состоявшейся премьеры. Невысокий мужчина, с аккуратной бородкой и седеющими светлыми волосами, а с ним спутница – утонченная блондинка, тоже отдававшая свою красоту в безжалостные руки времени, но все же не растерявшая былого очарования – они оба кивнули консьержке на входе и с улыбкой скрылись за бархатной портьерой, что отделяла таинственный мир театра от посторонних глаз. Сразу очутившись в пучине кордебалета, костюмеров, работников сцены, смеющихся, кричащих, восхищающихся несомненным триумфом, он прошли в толпу и, улыбаясь на почтительные приветствия, смешались с ними. Будто вся эта шумиха была отлично знакома им. Наконец, они увидели того, кого искали, и мужчина громко воскликнул: - Серж! И тот, кого назвали по имени, тотчас же оглянулся. Это был высокий, слегка полноватый брюнет с единственной седой прядью в напомаженных волосах, что придавало ему шарма и роскоши. Его губы расплылись в улыбке, когда он увидел зовущего его господина. Не было сомнения, они уже являлись представленными друг другу. - О, какой сюрприз, граф, что вы пришли сюда, за кулисы! - сказал он, подходя к паре, пожимая руку мужчине, и целуя руку его спутнице, - мадам графиня, как вы ослепительны сегодня! Ни одна аристократка Парижа не смеет сравниться с вами. Вы вечны как Галатея. - Как вы умеете говорить, однако, милый Серж! - сказала она в ответ. - Но ведь не вы, а мы должны выразить вам свое восхищение тем чудом, что вы показали этим вечером. Постановка - незабываема, она прекрасна. Я влюблена во все! - Это правда, - согласился ее спутник, - Конечно, подход совершенно новаторский, и сама идея, она настолько смела и неординарна, однако в этом и есть самое главное. Публика неистовствует! И все трое засмеялись. Тут откуда ни возьмись из снующей мимо толпы вылетел низенький человек и кинулся к тому, кого пара называла Сержем. - Господин Дягилев, все требуют вас в большое фойе! Уже все готово! – молвил он, утирая платком лоб, с которого градом катился пот, - Только нет основного состава. - Что? - помрачнел великий импресарио, - Где же они? - Мадемуазель Карсавина у себя, в грим уборной, она не выйдет, пока не приведет себя в порядок. Господин Мордкин беседует с герцогиней де Анже, а … - Все ясно, - оборвал его Сергей Павлович, - Передай всем, Гриша, я буду через десять минут. - Как изволите, - кивнул человек и скрылся в толпе. По лицу графини пробежало смущение: - Мы не хотим задерживать вас, дорогой Серж. Если вам надо уйти…. - Что вы, что вы! - воскликнул Дягилев, - вы меня ни сколько не задерживаете. Видите ли, я сам устал от всей этой суеты. Столько сил было положено, столько нервов…. - Но это же стоило того! – ответил граф, - Вы поистине совершили подвиг. - О, - улыбнулся Сергей Павлович, - Это не я. Дело лишь в том чуде, что пришло ко мне в руке почти пять лет назад. Знаете, бывают в жизни мгновения, случающиеся лишь раз. Прекрасные мгновения, упустив которые мы всю жизнь жалеем об этом промахе. И, несомненно, что-то подобное свершилось со мной в тысяча девятьсот шестом году, в Петербурге, когда, в Мариинском театре я был вознагражден весьма таинственной вещью. Неизвестной партитурой, что хранилась в библиотеке театра. Увы, никто не знал, откуда она взялась и как попала туда. Но лишь увидев ее название, лишь открыв папку, я ощутил странное…Чувство, пронзившее меня было сравнимо с провидением. Выписанные ноты будто загорелись под моими пальцами. Необузданной страстью и невысказанной трагедией. И я забрал ее, хотя тогда еще не думал, что всерьез могу заняться балетом, а проявлял интерес лишь к живописи. Помните первые выставки французских художников в Петербурге? - Безусловно, - тепло отозвалась графиня, - Живопись тогда и познакомила нас. Мы были увлечены коллекцией и приехали в Россию, случайно заглянув посмотреть соотечественников. Но продолжайте, пожалуйста, - спешно сказала она тут же, - Что же было дальше? Дягилев отвел их чуть в сторону, где было порядком тише, и люди, снующие вокруг, не мешали их беседе: - Лишь назад я вспомнил о ней, и мы приступили к репетициям. И вот, как видите я показал ее в столице мира. Нашу «Саломею». - Какой завлекательный и туманный рассказ, - промолвил граф после краткого молчания, - Ну, а вы просто честный и прекрасный человек, Серж. Вы поступили благородно и разумно, что дали шедевру увидеть мир. Это поистине стоило того. - Но кто же написал музыку? Кто же автор «Саломеи»? – спросила графиня, - Может что-то намекнуло вам об этом? - О, нет, мадам де Шаньи, - грустно ответил Дягилев, - Лишь в конце партитуру я нашел страницы с отдельным либретто, эскизы костюмов, и даже заметки по хореографии. Ничего не могло сказать, кто написал все это – двое или один человек, кто знает. Похоже, эта тайна навсегда останется безмолвной. Но сколько бы лет не было партитуре, несомненно, человек, написавший это, был по истине гением. - Что ж, а почему бы нам всем не отправиться в фойе? – предложил граф, чувствуя некое волнение, закравшееся в их разговор, - Наверное, вас уже все ждут, Серж. - Позвольте мне проводить вас, - сказал Сергей Павлович, беря бывшую когда-то Кристиной Даэ блистательную, зрелую женщину под руку, - Это не далеко. - О, я знаю, где это. Я часто бывала здесь, - парировала графиня, и щеки ее слегка заалели. Компания вышла из-за кулис, пройдя через галерею, очутились в фойе. Здесь было уже множество людей, одетых во фраки и дам в дорогих туалетах и драгоценностях с Вандомской площади. Дягилев почти незаметно покачал головой: - О, это невыносимо, - тихо, шутливо прошептал он на ухо графине, - снова одно и то же. - Смиритесь, Серж, - улыбнулась Кристина де Шаньи, - Париж слишком влюблен в вас, чтобы выпустить из своих объятий. Кстати, - она легонько потянула мецената за рукав фрака, и он обернулся к ней всем лицом, - Почему месье Нижинский танцевал партию Саломеи? Ведь, это женская партия. Дягилев пожал плечами: - Я выполнил так, как было написано. Я не смог отказать этой тайне ни в чем. И я даже не позволил Мише Фокину вмешаться в хореографию, хотя он очень хотел сделать это. Это фантазия неизвестного гения, а может и двух. Мы не вправе нарушать что-либо лишь, хотя из одного уважению к великому гению. - Да, - склонила голову графиня, - И в правду, так даже и лучше. Месье Нижинский был божественен в этой роли. Сколько чувственности, грации, красоты в его движениях. - Это правда, - несколько самодовольно согласился Дягилев, - Ваца обладает неповторимым актерским мастерством. Он чудесно танцует и прекрасно воплощает любую роль, любого героя, пусть даже такого необычного… Он говорил, расхваливая свою находку, свой бриллиант коллекции балета, чей блеск был неоспорим, и они вместе с Кристиной в сопровождении Рауля, графа де Шаньи, вошли в толпу, что со страстью говорила о царевне иудейской, понимая тот великий дар, что был дали им неизвестные. Саломея ожила. Она была юна и как никогда божественна. Она осталась и встретила новую эпоху в блеске своей истинной красоты, как когда-то хотели ее создатели. И это значило, что Ангел Музыки и Ангел Танца были бессмертны и неразлучны. Навсегда. Конец.