Танцуй, Саломея

«Саломея: О! Иоканаан, Иоканаан, ты был единственным, кого я любила. Все другие мне ненавистны... Ты надел на глаза повязку того, кто хочет видеть Бога. Да, ты видел Бога, Иоканаан, но меня, меня... ты никогда не видел. Если бы ты увидел меня, ты бы полюбил меня. Я - я увидела тебя, Иоканаан, и я полюбила тебя. О, как я любила тебя! Я еще люблю тебя, Иоканаан, я люблю только тебя... Я жажду твоей красоты. Я алчу твоего тела. И ни вино, ни плоды не утолят моего желания. Что мне делать, Иоканаан? Ни реки, ни моря не смогут погасить моей любви. Я была царевной, а ты презрел меня. Я была девушкой, а ты лишил меня девственности. Я была чиста, а ты влил огонь в мои жилы... О! Почему ты не смотрел на меня, Иоканаан? Если бы ты посмотрел на меня, ты бы полюбил меня. Я хорошо знаю, что ты бы полюбил меня, и что тайна любви больше, чем тайна смерти. Только любовь имеет значение» Оскар Уайльд «Саломея» …Он чувствовал, как дрожало беспомощное тело под ним, как неровно билось сердце в узкой груди, носящей на своей бархатной коже кровоточащие борозды ногтей. Он лежал, и все мысли его были пусты. Ничего не было вокруг. Лишь ускользающее чувство наслаждения, оргазма, что бросил его на гребне блаженства в бездну. Он разрушил все, что было. Что есть. Что будет. Ничего не было…Виан вдыхал сладкий запах кожи Эрика, и казалось ему, точно лежал он на террасе дворца Ирода. И тёплый ветер доносил до него аромат цветущих садов. Так пахла его уже разгоряченная, липкая от пота кожа. Она была такой желанной, такой прекрасной. С ней ничего не могло сравниться… Он принадлежал ему. Теперь ничто не могло забрать его у танцовщика. Ни сам Бог, ни даже Кристина Даэ. Эрик был его. Он стал его частью. Он поцеловал его уста, но они не были мертвыми. Саломея обрела живого пророка, и уж не чудо ли было это, что вопреки всем они соединились в одно естество. Они стали Ангелами. Они вознеслись к небу….Через блаженство, через наслаждение. Он чувствовал каждой клеткой своего тела Ангела Музыки. Его плоть слилась с ним. Они стали жуткой химерой, существом греха, но они были вместе.…Навеки вечные. И все же он не любил его. Он любил ее. Несчастное, хрупкое существо, отдавшее душу безответности, подарившее сердце целомудренной любви… Он согрел его ледяное, окаменевшее от порока сердце, он разбудил его. И может все было не в страсти, не в похоти, которой он горел к Эрику, а в чем-то большем?... Он ощутил как теплая кровь, живая кровь, текущая по венам мертвого тела Призрака Оперы стекла по нему вниз. Он почувствовал ее разорванное нутро, что уже перестало трепетать от боли. Оно было недвижно. И вдруг, все ускользнуло. Все упало к его ногам, обнажа страшную правду. Правда, что скрывалась под иллюзиями желания. Под любовью царевны иудейской. Вожделение ушло. Осталась лишь мука…. Он увидел перед собой беззащитно раскинувшееся, нагое тело своего Ангела. Кровь покрывало его бедра и грудь, и запекшиеся губы были истерзаны. Медленно Виан сел на измятых простынях и дотянулся до узлов у изголовья. Пальцы не слушались, но ему все-таки удалось развязать веревки, и они упали на блестящий в тусклом свете лампы шелк. Багровые рубцы покрывали запястья Эрика. Слезы заблестели в глазах танцора: - Что я сделал… - прошептал он, - Что я сделал с тобой…. Крик отчаяния вырвался из его груди. Виан упал на кровать, и как безумный царапал скользкий шелк. Он рвал его, и слезы душили его,…Как мог он сделать это….как мог…Он был, отвергнут, он был нелюбим им, но что за бес, что за дьявол овладел им, чтобы причинить беззащитному, несчастному человеку, который всецело доверял ему, боль?....Он будто ясно услышал в своих ушах крики Эрика, переходящие в жуткий хрип, его слезы, его рваное дыхание и мольбы…. Невыносимо… как он возненавидел себя в то мгновение! Виан был глух к нему. Его безумие, его страсть, граничащая с отчаянием, они вели его, они управляли им. Ни одна река, ни одно море не могли погасить его жажды обладать Эриком. Но теперь….это было предательство. Он предал его, и не было милости к тому, что совершил де Ла Руж. После всего, что было, после веры и надежд, когда Эрик беззаветно был предан ему. Это было по истине жестоко… Виан пошевелился и, подняв голову, узрел лежащий у подножья кровати шелковый, белый халат. Он дотянулся до него и бережно укутал тонкое, неподвижное тело Эрика в него. -…Посмотри на меня…. – простонал Виан, - Пожалуйста, Эрик.…Погляди на меня, Эрик! – он сжал в ладонях уродливое лицо и, рыдая, приник губами ко лбу. Его слезы катились по бледной серой коже. Они были горячими, они смешивались с засохшей кровью, они омывали раны любви, капая на белоснежный шелк. Они были пропитаны раскаянием. Но все было слишком поздно. Саломея получила голову пророка. Он так и не видел ее, он видел лишь своего Бога, свою Кристину….Но сейчас, его любовь к ней не вызвала ревности и злобы. Лишь боль….Неизгладимая боль фатальной ошибки, стоящей жизни его Ангела… Что-то резко сдавило горло Виана. Он упал на подушки, вцепившись в горло, пытаясь оторвать сжимавшую ее веревку. И тут он увидел Эрика. Его Ангел держал в ладонях концы той самой нити, что была окроплена кровью его запястий. Ее петля сдавила шею де Ла Ружа. Танцовщик дернулся, и грубая нить затянулась сильнее. Виан захрипел. Его нефритовые глаза, потускневшие в свете лампы, взглянули на Эрика. Лицо Призрака оперы было неописуемо…. Отчаяние, пытка и безграничная боль играли в уродливых чертах всей своей ясностью - Виан…Вы предали Эрика… - прошептал он тихим, еле слышным голосом, - Предали….За что?... Веревка, опоясавшая шею, ослабла. - Эрик… - слабо улыбнулся Виан, - Пожалуйста….Вы же сами говорили, что страсть невозможно сдержать…Я не смог…Я слишком хочу обладать….быть рядом с вами, - его рука мягко опустилась на шею Эрика, погладив тонкие пряди, свисающие в беспорядке по плечам, - Я слишком влюблен, чтобы делить вас с кем-то. Мне больно, что после всего, что было между нами – вы отвергли меня. Неужели я не заслуживаю вашу любовь?...Неужто, нет? Он захрипел, чувствуя как стиснула его горло веревка. На уродливом, измученном лице Эрика явилось безнадежность…. - Как вы… смели,… как смели причинить Эрику боль? - прошептал он, - Вы же обещали увезти меня…Вы говорили, что будете оберегать меня…. – он взглянул в изумрудные омуты полными слез глазами, - Вы предали Эрика! Вы использовали его…. - Я не использовал вас, - просипел Виан, пытаясь ослабить объятия нити, - Я… - Ложь! – вскричал Эрик, затягивая петлю сильнее, - Вы….Виан лжет! Виан лгал Эрику! Вы лгали мне всегда! Вы хотели лишь издеваться над бедным Эриком! Вы хотели причинить мне боль! - Нет… - вырвался сдавленный хрип. Красивые губы задвигались, и как рыба, выброшенная на берег, он начал глотать несуществующий воздух. Глаза его медленно закатились. Слабеющие руки Виана попытались оторвать впившуюся в шею верёвку. - Пожалуйста, Эрик.…Пожалуйста, - прохрипел из последних сил он, - Я не хотел…Вы не любите меня, но я люблю вас и ненавижу себя за то, что причинил вам боль.…Но я не мог по-другому…Я слишком жажду вас. Вы единственное существо, которое я желаю.…И я пал жертвой своей страсти. Я разрушил надежды на вашу любовь.… Он умолк. Эрик смотрел на него: в глазах его были слезы. - Вы любите меня? – тихо вопросил он. Он разжал пальцы, и веревка упала на малиновый шелк простыней. Виан шумно задышал, хватая драгоценный воздух. Его руки прижались к алеющему следу грубых нитей. - Эрик…Мой прекрасный Ангел… как я мог… - прохрипел он, глядя на царапины, на груди Эрика, - как я мог прикоснуться к вам.…Но твое тело.…Твой голос… Он медленно встал с кровати, откинув покрывало. Все его тело дрожало: - Безумие…Я никогда не испытывал такого… - говорил он, - Я был опьянен. Я желал этого. Не через твою боль, не через твое страдание. Чтобы ты был моим по своему согласию…ради тебя самого. Я бы мог любить тебя! – воскликнул он, внезапно резко опустившись рядом с Эриком, - Любить так, как никто не сможет полюбить! Я научусь…Я уже люблю тебя! Она уже не вернется, но я здесь, я с тобой рядом! Я совершил ошибку, но раскаиваюсь! - он сжал опухшую руку в своей ладони, - Пойми! Я не мог сдержать себя.…Это чувство сильнее меня.…Но я не хотел твоей боли, клянусь! Только любви… И он прильнул губами к хладной плоти. Призрак отшатнулся прочь, вырвав руку из его объятия. В его глазах было страдание: - Если вы любите меня, то почему…почему причинили мне боль? Почему предали меня? - с отчаянием вскричал он, - Почему?! Мне было больно… - всхлипнул он вновь, - так больно! Вы не любите меня! Его золотистые очи заблестели безумием. - Эрик.…Пожалуйста! – произнес де Ла Руж, - Ради того, что было, поймите меня…Вы знали, что такое страсть! Я ошибся… - Вы ошиблись, когда дали мне свою доброту! Когда не бросили умирать! – закричал Эрик, - Зачем?! Зачем вы дали мне осознать, что я любим вами.…Зачем.…Чтобы познать лишь боль… Он зарыдал, но голос его был хриплым, незнакомым. Будто не Ангел Музыки был рядом с Вианом, а лишь урод, погруженный в отчаяние. Танцовщик спрятал лицо в своих ладонях. Слезы обожгли его… Что он сделал…? <i> Он свел его с ума своей страстью. Довел до безумия любовью… Неужели его любовь была отравой?</i> Была лишь болью? Он убивал, он убил сегодня невинного человека, который пусть и ненавидел его, хотел его покорности, хотел его раболепия. Но может… рабство было лучше этого? Что в нем, он никогда бы не осмелился причинить Эрику страдания… Губы сжались в тонкую, дрожащую линию. Виан опустился на кровать вблизи скорчившегося Призрака и припал головой к его коленям. - Прости меня.…Прости, умоляю… - шептал он, сжимая в руках складки белого шелка, - Я виновен во всем! В твоей боли! В твоих страданиях! Лучше бы я умер! Лучше бы ты убил меня… - Ты смеёшься… - раздался над ним тихий, вкрадчивый голос, - ты смеёшься над Эриком, падший Ангел! - Нет, Эрик! – Виан вскочил, вновь сжав в дрожащих руках ладони Призрака, - Я не смеюсь! Я не лгу! Я люблю тебя! - Нет, не любите… Эрик вырвался из рук танцовщика. Неспешно поднялся он с кровати и подошел к комоду, где были разложено множество вещей. Яркие безделушки - морские раковины, красные подушечки для булавок, перламутровые лодочки, огромное страусиное яйцо – все былое великолепие праздной безвкусицы было свалено в беспорядке на столешнице из красного дерева. Эрик бессознательно перебирал каждую вещь, осматривая ее с величайшим интересом, ощущая текстуру под подушечками пальцев, сжимая в своих узких ладонях. Он был невероятно увлечен этим. Его глаза заблестели безграничным восторгом, когда он нашел среди этого безобразия, он углядел серебряные ножницы, те самые, что он купил для Кристины. Они светились матовым сиянием благородного металла в тусклом свете лампы под абажуром. Он вытащил их из объятий прочего хлама и провел тонким, костлявым пальцем по приоткрытым лезвиям. Они были так же остры, как когда Кристина хотела убить себя ими. - Эрик… Виан подошел сзади к нему и осторожно положил руку на плечо Призрака. - Пожалуйста, - голос танцора дрожал, - Дай мне увезти тебя отсюда. Знаю, что ты возненавидел меня, но я сам лучше убью себя, чем притронусь к тебе снова…Мы уедем в Австрию, а может лучше в Швейцарию.…Там среди лугов и гор тебе станет намного легче. Мрак исчезнет, ты снова будешь творить, писать свою чудесную музыку. А я откажусь от всего. Я брошу сцену.…И буду тебе лишь другом. Я клянусь, что отныне я не причиню тебе боли! А если осмелюсь, то значит… - Виан печально улыбнулся, - я сошел с ума. Тогда убей меня… - Все ложь…ваши слова – лишь ложь… - глухо ответил Эрик, сжимая в ладони лезвия ножниц, - И ваша улыбка …она выдает ваши помыслы,…Вы хотите посмеяться надо мной! - О, нет, Эрик! – де Ла Руж сжал его руку и поцеловал ее, - Я не лгу… - Как мне верить вам?...Вы предали меня….Вы были единственным, что было мне дорого.…И вы предали меня… - в исступлении шептал Эрик, - предали, мой…дьявол… Губы под его ладонью вздрогнули. - Вам так нравится улыбаться,…Вы все время улыбались, когда причиняли мне боль,… Его пальцы обхватили лицо де Ла Ружа, сжав в неожиданно сильном объятии. Танцовщик вскрикнул от неожиданности, и глаза обоих встретились. - Вы целовали меня, и вокруг нас была кровь.… Поцелуйте меня в крови… - прошептал Эрик, склоняясь к Виану, - Поцелуйте Эрика… Де Ла Руж отпустил его руку и выпрямился во весь рост. Он привлек хрупкую фигуру призрака Оперы к себе и мягко, без прежней несдержанности приник к его запекшимся губам. Они были неподвижны. Эрик ощутил вкус его рта и медленно поднял длань, в которой сжимал ножницы. Мелодично звякнули лезвия в тишине дома на озере и вонзились в щеку Виана, проведя длинную линию до самого уголка. Эрик открыл глаза и увидел перед собой полные боли и страха очи танцовщика, его падшего Ангела. Де Ла Руж с криком дернулся прочь, опрокинув стоящий за ним стул. Кровь текла по его лицу, заливая белоснежную грудь. Его глаза со страданием смотрели на Эрика: - За-за что…? – из-за порванной почти до самого уха щеки голос его засвистел, - Что вы с-сделали…Эрик?! Золотистые огоньки в глазницах подернулись дымкой слез: - Любовь приносит лишь боль,… Она наносит раны.… - тихо промолвил Призрак, - Жаль, что я не могу показать вам ту рану, что лежит на душе и сердце Эрика…Они смертельны. Вы убили мою душу.… Но вашу рану вы будете видеть всегда… Я все еще люблю вас, Виан.… Но вам лучше уйти. Теперь навсегда… Он вновь зарыдал и, ринувшись, прочь, погрузился в ворох окровавленного, измятого белья кровати. Все было кончено… Виан отупело глядел на него, будто совсем не чувствуя адской боли, коей горело его лицо. Он воздел ладонь и ощутил под пальцами горячую кровь, текущую с рассеченной щеки. Он видел ее обреченный цвет. Это был цвет Саломеи. Его истинной, безумной судьбы. Солнце высоко стояло над Парижем. Время приблизилось к полудню, когда в просторном холле Оперы, где, по вопиющей странности, не было ни души, Перса окликнули. Он обернулся к тому, кто позвал его, и, к своему удивлению, узрел спускавшегося по лестнице навстречу ему директора месье Ришара. Фирмен был явно взволнован. Спешно и с тем же рассеяно, он утирал платком лоб, с которого катились капли пота. Под серыми, внимательными глазами, что глядели вперед, были темные круги, что свидетельствовали о бурно проведенном Майском Маскараде. Но деликатный Перс лишь вежливо улыбнулся на приветствие, подчеркнуто не заметив рассеянного вида директора: - О, месье Перс! Доброе утро! Какими судьбами! Давненько я не встречал вас здесь, - возопил он с неожиданной доброжелательностью, - Неужто призраки и прочие оперные секреты больше не интересуют вас? - К моему разочарованию, я был слишком занят этот месяц, - ответил Перс, пожимая протянутую руку, и с тем же мысленно дивясь внезапной любезности этого крайне вспыльчивого человека, которого слегка побаивались в Опере, в особенности рабочие сцены, на коих он любил излить свою желчь и имел привычку увольнять парочку раз в месяц за любые провинности. И теперешняя доброжелательность, сменившая нервозность и волнение, кои выдавал его вид буквально мгновение назад – нет, однако же, это было даже занятно. Перс хмыкнул в бороду: - Вы все еще обитаете у Тюильри? - спросил между тем Фирмен, - Хорошее место? - Пригодное для житья, хоть и шумное, - сказал дарога, позабавленный таким поворотом разговора, - А как ваши владения? – продолжил он, - Что нового в Опере? Гладко выбритые щеки директора пошли красными пятнами. Он подавил судорожный вздох, будто вспоминая о чем-то весьма неприятном, и все его лицо вновь возвратило волнение, к коему прибавилась ярость. - А какое дело собственно вам до этого? – гаркнул он, - Вы не работник Оперы, черт побери! Вот не смейте совать нос в чужие дела! И в это самое время двери на верхней площадке лестницы распахнулись, выпуская из недр оперы компанию мужчин, одетых в штатское. Во главе них был человек со спокойным, даже приятным выражением розового, пухлого лица в обрамлении вьющихся волос. Он что-то говорил сопровождающим его людям, среди которых можно было узнать второго директора оперы Армана Моншармена. Этот месье был необыкновенно мрачен и суров. Сразу заметно было, что он ловил каждое слово говорившего, который был ни кем иным как самим комиссаром Мифруа. При виде его Ришар, чей пунцовый лик мигом посерел, поспешил тотчас к ним, напрочь позабыв про перса. - А, месье Ришар, я как раз искал вас! – провозгласил комиссар, улыбнувшись, - Соблаговолите пройти с нами в кабинет, чтобы обсудить кое-какие детали. - Хорошо, месье Мифруа, - кивнул Ришар, и вся компания, к которой присоединились директора, скрылась за поворотом коридора второго этажа. За ними не последовали лишь двое: Перс, что стоял у подножья лестницы и секретарь Реми, намеренно отставший от комиссара. Мужчины заметили друг друга: - О, месье Перс! Доброе утро! - Здравствуйте, Реми, - ответил Перс, подходя к молодому человеку, - как ваше здоровье? - Благодарю, - промолвил секретарь, - Не жалуюсь. А ваше? - Тоже удовлетворяет, - усмехнулся перс, - Но, скажите, что за суета сегодня? Здесь полиция…. - Ах, оставьте, - махнул рукой Реми, - Вся Опера сыта уже по горло этим. Полицейские неимоверно утомительны, даже в малых порциях, вроде этого комиссара… - Месье Реми! – донеслось сверху, - Да, где же вы, в самом-то деле? - Я здесь, мадам Жири, - откликнулся секретарь. Внезапное появление почтенной билетёрши было подобно извержению вулкана. Она стремительно сбежала по лестнице вниз, вопреки почтенному возрасту прямо к стоящим мужчинам. - Месье Реми, вас немедля просят пройти в кабинет дирекции! – воскликнула она, дико вращая глазами, - Однако, невозможно! Только подумать, я, что должна бегать с этажа на этаж как мальчик-посыльный?! Нет, это бестактно, - у меня хватает своих дел! – твердила она в ярости, - Он просто издевается и грубит мне! Я почтенная старая женщина, и такое обращение… Единственный кто мог вывести билетершу из себя, был лишь один человек во всей Опере. Месье Ришар обладал непереносимым характером Реми быстро кивнул персу и поспешил удалиться наверх. Не успели его шаги смолкнуть в тишине холла, мадам Жири продолжила свою тираду: - Нет, вы представляете! – обратилась она к нему, все еще горячась, - В опере такие дела творятся, а я…я ! Нет, решительно, это плохо кончится! Она отдышалась, и лицо ее вновь приобрело свой обычный не терракотовый оттенок. Она внимательно поглядела на дарогу: тот пребывал в замешательстве. - Вы слышали уже, месье Перс? – спросила она взволнованно, - Это ужасно, ужасно! - Что «ужасно»? - спросил Надир, - Что все-таки имело место здесь быть? То удивление, что отразилось на лице старой женщины, было неописуемо: казалось, для нее это было громом среди ясного неба: - Как?! – изумилась она, - Вы еще не знаете?! Произошло убийство! - и ее дряблые щеки побледнели от ужаса. Перс застыл. Непонятное предчувствие вмиг обуяло его... - Что случилось? Кто же был этот несчастный? – спросил он немедленно. - Какой-то аристократ. Говорят, что он русский, - ответила старшая Жири, - его нашли в одной из артистических на четвертом этаже. Ему раскололи череп канделябром….кошмар! Я мельком видела, как выносили тело! О, - закатила она глаза, - Все было в крови! Ужасное зрелище! Страшно думать об этом. - Но у полиции есть догадки? – вопросил Перс, чувствуя, как все сжалось у него внутри… Он отказывался верить в это…. « Эрик, ты обещал мне…, ты же обещал, что не тронешь ни одну живую душу…Как же так?» - Месье Перс, вам плохо? - испуганно закудахтала мадам Жири рядом с ним, - вы побледнели как смерть…. Дарога пристально глянул на нее,…Но может все-таки не он?... А лишь посторонняя трагедия маскарада – ревнивый муж, любовник жены, разгоревшаяся ссора и удар…? Да, так все выглядело намного явственней. Это не мог быть Эрик. - Со мной все в порядке, - сказал он, наконец, - Просто я очень… - Удивлен, шокирован! Я знаю об этом! – закивала билетерша, - вся опера ошеломлена этим! А балет, тем более! Они такие впечатлительные люди! Говорят, что Сорелли упала в обморок.… А месье де Ла Руж вообще не появлялся со вчерашнего вечера! А моя девочка-то! Господь небесный! Это ужасно, - причитала она… - Но есть ли подозрения кто убил человека? Может, есть улики? – решился прервать ее Надир. Лицо мадам Жири вдруг помрачнело, и она жестом попросила Перса придвинуться ближе: - Я слышала, - зашептала она, - Что в грим уборной, невдалеке от трупа нашли великолепное ожерелье с рубином. Конечно же, оно принадлежало женщине. А на вчерашнем маскараде, говорят, была одна ослепительная особа, на чьей шейке было похожее украшение. Но никто не знает, кто она…ее никто не видел потом. Все так странно! - Действительно….весьма странно, - покачал головой Перс, - Странно… - повторил он задумчиво… - Ох, немудрено! Эти ужасы.…Эта суета, все невозможно! Опера похожа на пчельный улей. Но, извините! – воскликнула она громко и хлопнула себя по лбу, - Совсем запамятовала про свои ложи! Это все сведет меня с ума! Мне пора! Простите меня! - Конечно, не смею вас задерживать, мадам Жири, - как можно любезнее улыбнулся Перс, пытаясь не выдать то рьяное беспокойство и нетерпение, что рвались наружу, - Спасибо, что поделились. - Какие благодарности! Мамаша Жири всегда готова помочь! До свидания! – откликнулась билетерша и открыла ближайшую дверь, что вела в альковы рабочих Оперы. Перья на шляпке цвета копоти взмахнули на прощание и исчезли в проеме. И только захлопнулась дверь, и черное платье представительной дамы скрылось вместе с его обладательницей, Перс тут же сбежал вверх по лестнице и бросился в ближайший коридор. Спешные его шаги почти гремели в тишине позлащено-мраморных коридоров Оперы, и все великолепие, то, что так почиталось сотнями тысяч людей, которые любовались на красочные барельефы, мирные аллегории музыки на потолках фойе и холлов, было предано забвению, ибо единственное, что волновало его больше всего на свете лежало внизу, в самих подземельях, в аду Оперы. Мертвые воды Авернского озера качали на своих спокойных, чернильных волнах маленькую лодку. Тихо и мерно плескались они о ее деревянные борта. В слабом свете, что питался лишь благодаря тусклому фонарю в руке, да и маленькой отдушине, откуда проникал слабый свет с улицы Скриба, озеро было призрачным, эфемерным. Мягко накатывала волна на песчаный берег. Перс поднял оброненное весло, что лежало у самой воды, и запрыгнул в лодку. Он медленно начал грясти. Следуя через озеро, медленно гребя, тревожа чернильное зеркало, где не отражалось ничего кроме тусклого пятна фонаря, дарога глядел на выраставший из тьмы дом на озере. Блеснул слабый свет. Лодка почти доплыла до берега, и взъехала на песчаный откос. Дарога выпрыгнул из нее. Дверь в дом была приоткрыта: из-за нее пробивался свет. Мысленно радуясь, что застал Эрика дома, Перс открыл створку дома на озере и зашел внутрь. Гостиная была освещена огарками свечей. Они почти исчезли в медных, тяжелых канделябрах, что соседствовали с высохшими букетами роз. На алых, хрупких лепестках время уже оставило серебристую паутинку пыли и тлена, в который должны были обратиться все здесь. Дом был тронут эфемерным разрушением, хотя и живым. В камине догорали поленья, мигая алыми искорками. В слабом, но теплом свете комната, окруженная мрачными стенами, была уже не склепом, а чем-то безвкусно-трогательным, хотя и веяла живым. Это чувствовалось в каждой вещи, в каждом силуэте мебели, в каждой тени, что укутали гостиную своим саваном. Но смерти не было здесь. Неужто, оставив этот дом, она покинула и душу его обитателя. Неужто Эрик раздумал умирать…. Молчание нарушил приглушенный стон. Невесомый вздох потревожил тишину своей болью, казалось, он исходил отовсюду, из каждой тьмы, что скрывала неизведанных существ этой волшебной страны, где зеленел конголезский лес, а по ночам пустыня наполнялась криками диких зверей. Но это не было иллюзией. Это была правда. Стон, еще более душераздирающий, дрожащий от отчаяния разрезал молчание на мучительные мгновения. Дарога оглянулся к дверям спальни в стиле Луи-Филиппа. Она была распахнута настежь. Тускло горела лампа на комоде. И в этом призрачном свете, что смешался со мраком, он узрел Эрика. Дарога застыл. - Надир…? Что ты здесь делаешь? - Эрик…Здравствуй. Он подошел к смятой кровати,где на возвышении измятых простыней лежал Эрик. Глаза его с надеждой плутали по лицу перса. Но он не видел. Не видел ничего. В черных провалах была пустота. - Эрик…Друг мой…Я пришел. Эрик молчал. Дарога тихо опустился на край кровати, рядом с Призраком Оперы. Рука самовольно вырвалась из плена перчаток и коснулась тонкого, скрытого под белым нежным шелком халата. Эрик вздрогнул, и слезы заблестели в его глазах. - Ты тоже…тоже хочешь этого? Чтобы Эрику было больно… - с ужасом бормотал он, - Ты…Ты пришел…Ты пришел, - и он с неожиданной детской наивностью промолвил, - Пришел, чтобы убить меня? Пораженный перс сжал в ладони хрупкое предплечье. -Эрик.…Нет! О чем ты говоришь? Как я могу сделать это…Ты же мой друг…. -…Он тоже был моим другом, моей любовью, моим светом….Но причинил Эрику боль, он предал его…Разве Эрик не любил его? Разве он не любил Эрика, не дал его душе музыку? – говорил он зачарованно, -Но теперь.…Теперь я не слышу ее…Она молчит.…Почему она молчит, дарога? Разразился он рыданием, - Почему моя музыка смолкла? -Эрик…- Надир слабо сжал его руку в своей, - Что с тобой? О чем ты?! Что случилось? - Случилось…. Рукав халата скользнул по серой, влажной от пота руке, и обнажил кровавые рубцы на запястье. Эрик с неожиданной тревогой вырвал руку из объятия. - Не прикасайся к Эрику, - отчаянно вымолвил он, - Ничто больше не коснется Эрика…Никто никогда…Я хотел познать тепло,…Но оно опалило меня….оно сожгло Эрика… - он замер словно в оцепенении, - Я подарил ему свою душу, свой голос, свою музыку. Но он жаждал моего тела, и Эрик отдал ему свое девство, свою чистоту, но разве можно стереть грехи, введя в грех другого? Нет,…Он предал меня. Он забрал у меня все… Мой Дьявол.…О, Господи, я грешен, но почему ты забрал у меня единственного человека, которого я полюбил и который полюбил меня? Почему ты дал демону осквернить твоего Ангела.…Неужто ты меня так и никогда не услышишь ?...Почему … - всхлипнул Эрик, - Почему ты не слышишь меня…Ты никогда не слышал. Но теперь ты отдал мне сполна, отринув единственного Ангела…Он прикоснулся ко мне, и я увидел свет. Свет, что светил сквозь мрак свет, что был ярче, чем все на земле…Он осветил меня…Я люблю его, люблю до сих пор.…Но почему.…Почему все кончено так? Почему? Лучше бы я умер, когда Кристина ушла. Лучше бы я умер, не осквернив ее священной памяти…за что? За что он поступил со мной так? Почему слова бессильны были объяснить Эрику ту суть, что царила в нем. Почему та страсть, что бушевала в нем была смертельна? Но я люблю его, - голос Эрик дрогнул, - и не могу умереть.… Почему я не могу умереть, дарога? - его губы искривились в подобии улыбки, - Почему..?! Эрик резко вскочил на кровати и, судорожно хватая воздух ртом, сорвал с себя халат, обнажа израненное, хрупкое тело, что дрожало от боли и рыданий. А следом он обессиленно рухнул в теплоту простыней. - Я задыхаюсь… - шептал он, хватаясь за горло, - Оно жжет,…Почему оно жжет…Этот жар….Он не оставляет Эрика.…Здесь так жарко.…Почему здесь так жарко. Душно! Мое горло в огне…. Он повторял эти бессвязные фразы, зарываясь глубже в шелк, и задыхался от слез и боли… Перс со слезами глядел на это. - Эрик…Что случилось? - с отчаянием лишь спросил он. Эрик сошел с ума. Несчастный. Он окончательно лишился рассудка. - Эрик.…Умоляю, прости, умоляю, - силясь сдержать подступавшие слезы, прошептал Надир, - Что я оставил тебя. Если бы я знал, если бы я только знал…Эрик! Эрик…Я…умоляю….Пожалуйста, Эрик, я прошу тебя…Уйдем отсюда…уйдем навсегда! Ты поправишься…Тебе будет лучше… Эрик взглянул на него глазами полными тоски: -Ты знаешь противоядие любви? Отчаянию? Нет, мне ничем уже не помочь…Ведь, потеряв Ангела, я потерял его, дарога. Эти слова он произнес уже не шепотом. Но Перс тут же окаменел. Голос. Чарующий, необычайно высокий голос Эрика. Он исчез. Оставив лишь тусклый, слабый хрип. Ничего не осталось от прежнего очарования, лишь обрывки былой высоты, что казались теперь лишь уродством. Голос Ангела Музыки исчез. Теперь и лицо, и все остальное были едины, явив монстра. Ангел умер. Умерла его душа. - Эрик, что с тобой?... – с ужасом прошептал Надир. Эрик молчал. Лишь слезы катились по его щекам. Он сжал в маленьком кулаке скользящий шелк, и глядел на горящую лампу, чей свет, играл в его потухших глазах. - Эрик… - Надир отчаянно схватил его за плечо, - Пожалуйста…. Он не договорил. Он узрел на теле Эрика кровь. На бедрах, груди, запястьях. Он словно прозрел в тот миг, увидев изможденное, израненное мертвого тело Ангела Музыки. Кровь засохшими дорожками шла по тощим ягодицам вниз, спускаясь на простыни, что носили на своей идеальной плоти ту же багровую предвестницу страшного. Вместе с ней на теле и простынях серебрилась жемчужное семя. Надир задохнулся. Он весь оцепенел от увиденного. Что было,…Что было здесь…?! - Эрик… - его голос был едва слышен в тишине, - Что здесь было?...Что ты сделал с собой? Что ты сделал, Эрик?! Он схватил хрупкое тело и развернул к себе. Эрик со слезами глядел на него. -…Это…не я. Не я…Он. Это он…Мой Ангел, мой Дьявол. Саломея…Он был ею.…Но я люблю его! Он танцевал, как бог…Он дарил мне свет, он разбудил мою душу своим танцем, и он забрал ее…Я не мог не верить ему, он обещал - скривил в очередной судороге он губы, - Обещал увезти отсюда, прочь, в Вену, когда все кончится.…Но он обманул меня, он предал меня! Он взял Эрика силой.…Когда он сказал, что любит его! Почему в любви лишь боль? Почему в словах одна ложь.…А страсть глубока и необъятна как бездна… - Эрик в исступлении откинулся назад на подушки, - Почему он лгал.…Почему.…Почему предал меня? - Кто… «он»? О ком ты, в самом-то деле? – взревел Надир, - Назови имя!...Лишь имя, - шепотом вымолвил он, наконец, - Пожалуйста, Эрик… Эрик прижал ладони к лицу, царапая собственную холодную плоть уродливого лица. - Дьявол…Демон Танца…Он любил меня любовью в лике Дьявола, Дарога! Он пал… - вскричал Эрик, - Пал! - Имя! Назови имя! - взмолился Перс, отрывая его руки, безжалостно царапающие чело, - Имя…умоляю, Эрик… - Это уже не поможет.…Все кончено.…Все кончено, дарога!- Эрик, - Надир сжал в своих ладонях тонкое лицо, пытаясь всмотреться в затуманенные слезами черные провалы, -…Эрик…Ничего не кончено, пока ты есть. И я прошу тебя, скажи, кто причинил тебя боль. Назови имя… - прошептал он едва слышно. - Ты плачешь, дарога…? Почему ты плачешь? – наивно и тихо спросил призрак Оперы, - Ты плачешь об Эрике?... Эти слова, произнесенные с какой-то неуловимой, светлой интонацией ошеломили дарогу. Он чувствовал ответственность, почти братскую любовь к этому хрупкому существу. Он не мог позволить ему страдать. Он страдал слишком много, слишком долго.…И этой боли должен был настать конец. - Эрик! Прошу тебя! - сказал Перс, - Дай мне спасти тебя, дай мне спасти твою душу… - Она мертва, - шептал призрак, - Я больше не смогу петь, дарога.…Ибо мой голос – это моя душа, а она мертва. Он ее вырвал. Он вырвал мой голос…Эрик отныне не будет петь…Я потерял свой голос. Голос Ангела Музыки. Навсегда. Эрик разразился хриплым, мучительным кашлем, который сотряс его легкое тело, причиняя неимоверную боль. Он схватил себя за шею и весь изогнулся среди окровавленных простыней. - Жарко… Мое горло в огне…как жарко, - шептал он сквозь приступ кашля. И вдруг, замерев, он пристально поглядел куда-то, в сторону, в один из углов комнаты, полного мрака. Его глаза блеснули: - Демон Танца, вот кто он, дарога…Виан, - губы искривились в отчаянной гримасе, - Виан де Ла Руж. - Де Ла Руж… - повторил Надир в исступлении, - Де Ла Руж… …Неужели это был он? Мальчишка. Танцовщик. Новый Вестрис. Он видел перед своим взором тот вечер «Жизели», видел ледяные, нефритовые глаза, смотревшие, словно сквозь него… Как Эрик узнал его? Как они смогли сойтись в едино… И как этот отвратный паскудник смог тронуть Ангела…? …Безумие… Весь взгляд затуманился алой дымкой ярости. Надир прижал вновь разрыдавшегося Эрика к себе, и почти не чувствуя как тот дрожит в его объятии, видел лишь одно… Окровавленные серебряные ножницы на ковре комнаты в стиле Луи-Филиппа, и горящие очи, глядевшие на него с равнодушием. Жанетт робко постучала в дверь артистической. Сам директор Арман Моншармен послал ее сюда, что пригласить месье де Ла Ружа к себе в кабинет. Но как бы она ни билась в светлые, высокие двери грим уборной, никто не отзывался. Она в сотый раз жалобно, громко протянула: - Месье де Ла Руж! Вас срочно зовут в директорскую! Внутри не было слышно ни звука. Будто и не было там никого, хотя привратник и консьержка божились, что не видели, как танцовщик покидал Оперу. Значит, он был где-то в другом месте? Жанетт опустила руки и, пошарив в кармане фартука, извлекла оттуда связку ключей. Наверное, думалось ей, она не сделает ничего плохого, если просто заглянет сюда и убедиться, что танцора нет. Чтобы никто не думал, что она может солгать,…Нервно озираясь вокруг, опасаясь, что кто-то увидит ее и подумает, что она хотела своровать что-то, девушка вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Дверь с легким скрипом отворилась, увлекая в темную гримерную свет дня и газовых фонарей. Помявшись в проеме двери, она шагнула в комнату и огляделась вокруг. В помещении стоял полумрак. Шторы были задернуты. Прищурившись, она всмотрелась в софу, где что-то чернело и, поняв, что это лишь ком одежды, она хотела затворить дверь, как от стола послышался звук. Хруст рвущейся бумаги Жанетт вздрогнула. В кресле шевельнулась тень. - Месье де Ла Руж…? – пролепетала девушка, - Директора зовут вас…срочно… - Вон отсюда, - ответил ей почти незнакомый, шипящий голос танцовщика. - Но, - заикнулась служанка, - Это очень срочно… - Я сказал - ВОН! – закричал Виан. Мимо виска Жанетт просвистел коньячный бокал и вдребезги разбился о дверь, осыпав ковер и пол осколками. Служанка задрожала. - Мне что, надо забить тебя до смерти, чтобы ты, наконец, убралась отсюда?! – вскричал отвратительный, свистящий глас, - Убирайся немедленно! Всхлипнув от ужаса и страха, девушка бросилась прочь из грим уборной, захлопнув за собой дверь. Она бежала так до самого холла, пока не упала на руки секретаря Реми, рыдая и не произнося ни слова. - Господи Иисусе, Жанетт! – воскликнул молодой человек, - Что с вами? Почему вы плачете? Но юная служанка лишь горько всхлипывала и жалась, будто ища защиты от неведомого страха, что терзал ее. Тело девушки было гибким, и трепещущее, дрожащее в руках секретаря Оперы, оно явилось, несомненно, соблазнительными, но с тем же таким хрупким, что молодой человек осторожно сжал ее в своих объятиях. Легким касанием пальцев он поднял лицо Жанетт навстречу своему взгляду и заглянул в ее серые, покрасневшие от слез глаза: - Что случилось? Вы можете мне доверить, я никому не выдам вас. - О…Огюст, - прошептала она, наконец, обращаясь к нему, - Я так напугана! Это так ужасно…. – ротик ее сжался в тонкую линию, - Он выгнал меня с ужасным криком! Он бросил в меня, - задрожала она, - Стакан.…Словно я какая-то прокаженная. А я-то пришла сказать лишь, что его зовет господин директор. Реми сочувственно прицыкнул языком: - Бедная Жанетт, это так низко со стороны месье де Ла Ружа – делать подобное. Но вы же знаете, как он нетерпелив и вспыльчив. Вы не виноваты ни в чем – просто так вышло. Он деликатно взял ее под локоток и повел в сторону фойе. Она неуверенно двинулась за ним, но вскоре шаги ее вновь приобрели прежнюю ничем не замутнённую простоватую грацию. - Хотите, я угощу вас настоящим бельгийским шоколадом? - спросил секретарь, зная слабость служанки к сластям, пытаясь хоть как-то утешить ее после произошедшего, - Он бесподобен! Жанетт робко кивнула: - Если можно, - и на щеках ее вспыхнул очаровательный румянец, - Я так устала, к тому же. - Тогда пойдемте ко мне в кабинет, - промолвил Реми, - Я мог бы сварить вам кофе, раз уж вы так утомились. Видя, как залилось ее личико краской, Реми не мог ни заметить про себя, как она была обольстительна в своей скромности. В конце коридора раздался взрыв смеха. К ним приближалась Сорелли, сопровождаемая малышкой Жамм и Мэг Жири. - Ах, Реми, вот вы где! А мы везде вас ищем, - балерина подошла к ним, проигрывая веером в руках, - Вы просто обязаны сообщить нам, - она лукаво, с улыбкой, поправила выбившийся из прически белокурый локон, - Где сейчас Ришар и Моншармен? Мы не медля должны с ними увидеться. Секретарь развел руками в ответ: - Мадемуазель, даже не могу представить. Они нигде и везде сегодня в связи…. Напудренное лицо Сорелли побледнело еще больше: - Не упоминайте, прошу вас, у меня и так душа в пятки уходит, - вымолвила она взволнованно, - Ах, ужасное знамение! Это все потому, что убрали подкову. - Ах, мадемуазель! Вы сто раз правы! Пока она была здесь, пока сюда никто не приезжал, все было так спокойно! – воскликнула вдруг Жанетт, тотчас привлекшая внимание балерин: - Вы намекаете на приезд месье де Ла Ружа? – тихо вопросила Сорелли, мигом приободрившись. - Даже не знаю, мадемуазель! Так сложно говорить…. - О чем же? – вмешалась Сесиль, будучи в дружеских отношениях с маленькой служанкой, - Что стряслось, Жанетт? Ее взор говорил лучше всяких слов. Видя участие, что было столь обманчиво чутким, служанка заломила руки: - Он так оскорбил меня! – не сдержалась она. Сорелли схватила девушку за плечи: - Оскорбил? – переспросила она, - Как же, девочка моя? Как он посмел это сделать? - Он накричал на меня, выгнал вон, когда я лишь…попросила его подняться наверх к господину директору! - произнесла Жанетт, - Только за это… И она снова разрыдалась. Теперь уже балерины принялись успокаивать ее, говоря ободряющие слова, оставив Реми в стороне наблюдать. - Он же плебей! - вдруг воскликнула Сорелли, мстительно сузив глаза. - Бастард…его мать танцевала в притонах Севильи. Какое благородство и галантность могут быть в такого человека… - Неужто, это правда? Что он…внебрачный сын барона де Ла Ружа? - О, да, это давно известно, с ним считаются лишь благодаря танцу….Хотя, - усмехнулась прима-балерина, - После вчерашней вакханалии, этому не бывать отныне. Я поистине не могу уложить в своих мыслях то, что он танцевал женщину….Такие движения позорят балет! Нагло опошляют всю красоту и грациозность сего действа. Это мерзко! Один его вид был вульгарен, словно у уличной девки! - Несомненно, мадемуазель, - кивнула Мэг, - так невольно и все мужчины уйдут за этой Саломеей! - и она залилась тонким смехом. Сорелли передернула плечами: - Это не будет! Уж поверьте мне, девочки! Как только мужчина может вообще унижать себя так? Однако, о чем я? – рассмеялась она вслед за младшей Жири, - Он даже не мужчина! А лишь евнух! - Мадемуазель…– неожиданно с испугом воззрились на нее балерины, - Тише! - Ах, да, я позабыла, - с изяществом вскинув голову, передразнила прима, - Везде только и его лизоблюды! Великий, гениальный месье де Ла Руж! Жеманное совершенство, что извивается как змея под флейту нищего факира в Египте… - В Индии, мадемуазель, - заметил Реми. - Не важно, - отмахнулась она от него, словно от назойливого насекомого: глаза ее с восторгом заблестели, - Главное то, что вскоре весь кордебалет, и в особенности женщины не понадобятся в Опере! Будет блистать лишь он! - … …И она осеклась, резко стиснув веер. Все оглянулись. По лестнице, словно огромная черная птица с опушенными крыльями, спускался мужчина. Его высокая темная фигура резко контрастировала с золотисто-белым убранством холла, создав иллюзию тени, что легла на освещённую солнцем поверхность. Кивнув консьержке у самого выхода, он вышел прочь из оперы. - Смотрите-ка, ушел… - сказала Сорелли, сделав рожки, как и остальные девушки, - Давно я не видела его здесь. Странно, раньше всегда ходил, шнырял, будто что-то выискивая. Ох, даже забыла, о чем говорила вам. Он так посмотрел на меня! Жуть.…Будто сам дьявол! - Сорелли, это уже лишнее, - изрек Реми, - Перс лишь чудак, который влюблен в Оперу, а не какой-то прокаженный или демон. - А почему у него дурной глаз? – спросила малышка Жамм, - Ведь Призрак Оперы появился, когда он пришел сюда… - Вздор! Призрака Оперы не существует! – оборвал ее секретарь, - Это лишь истории, которыми обожает вас пугать Габриэль, объясняя свои увечья после очередного посещения таверн! А вы, девушки, верите… - Но убийства! – воскликнула Мэг… - …И пропажа Кристины Даэ! – закончила Жанетт. - Совпадения, несчастные случаи – да, все что угодно, только перестаньте морочить себе голову! – заключил Реми спокойно, - Лучше… - он с некоторой досадой глянул на служанку, - Проводите Жанетт до комнат, а я поднимусь наверх, к Мерсье Может, что-то выясню нового. Раскланявшись и еще раз, сжав маленькую ладонь Жанетт, секретарь с некоторой тоской поспешил по лестнице. Поглядев ему вслед, беззаботные балерины углубились в позолоченный коридор. Они шли, а над ними, будто следуя из секции в секцию, играли на золоченых флейтах прекрасные херувимы, и девы, одухотворенные и очаровательные, перебирали струны виол, что безмолвно отзывались музыкой небес, звеневшей в бирюзово голубых далях. Но шедшие девушки не обращали внимания на служителей божественных муз, будучи чрезвычайно увлеченными собственной музыкой, более чем земной и звонкой. Блестящий омут зеркала огибала серебряная лоза. Каждый тонкий лист, что мерцал в сумраке, озаряемом лишь слабым лучом света, пробивавшемся из-под тяжелых портьер, был точь в точь будто живой, лишь посеребрённый светом луны. Но она не светила. Селена давно уже скрылась за опахалом из облаков, уступив место своему сияющему брату Гелиосу, чей диск пылал на бирюзовом небосклоне, уйдя далеко в зенит, медленно склоняясь в сторону горизонту. Но до заката было еще слишком далеко, чтобы ждать ледяного безучастного света луны. Лишь огарок ее будущего пламени жемчужной тенью смутно белел на атласе неба. Она выжидала, чтобы вступить на сцену мрака, она жаждала новой жертвы, новой крови, чей сок она испила прошлой ночью. На серебряных листья драгоценной лозы алела кровь. Пунцовые капли скользнули вниз, по мутному омуту зеркала. Металл холодил кожу и обжигал рану, что никак не могла перестать кровоточить. Время от времени он прикладывал платок, смоченный спиртом, и, шипя, морщась, кусая губы, причиняя, таким образом, еще большую муку, он отнимал его прочь, глядя как белый батист обагрялся кровью. На письменном столе, среди множества вещей в беспорядке лежали окровавленные платки, бесполезные лекарства, неподалеку в керамической чашке покоилась игла с нитками, перепачканными кровью. Невдалеке от стола стояла софа, которая отражалась в зеркале. На ней, превратившись в лохмотья парчи, было брошено маскарадное платье и льняной парик с разметавшимися багровыми локонами. Он видел его в отражение, светлые волосы блестели в сумраке оттенком солнечного, бледного света. Виан вновь потянулся к платку и, стиснув зубы, вжал его в обезображенную плоть. По ладони потекла кровь. Он резко оторвал его от щеки и бросил на стол… Почти вся грим уборная была погружена во мрак: лишь изредка ничтожный лучик солнца скользил по мебели, креслам, зеркалу, что высилось над ним словно фатальная скала. Из его омута на де Ла Ружа глядел Демон. Его ухмыляющиеся, окровавленные губы источали насмешку. Насмешку над ним. Над его жизнью. Ведь теперь она была кончена. Он поднял свой нефритовый взор и пристально вгляделся во тьму, что окружала его, что сгущалась за его спиной, на алое парчовое платье, раскинувшее свое безобразное тело на бархате маленькой лежанки. Как опрометчивы и глупы были его поступки, как больно и тяжело он умел расплачиваться за них, за их искупления. Он еще никогда не убивал. Никогда… Граф ясно хотел его позора, он желал отомстить ему за свою слабость, что ввергла в раболепие…,Он был так слаб и ничтожен, покуда шептал таинственной, очаровавшей его незнакомке слова страсти, слова зарождающегося экстаза. Его же, Виана, он возненавидел. Покорность гению красоты, гению совершенства была унизительна для Вартынского – он не мог играть по-другому. Он мечтал о его страданиях, о его собственном рабстве. Но разве он мог дать покорить себя? Его, Ангела Танца, человека, который познал истинную красоту и совершенство. Он был выше всего, он достиг совершенства, и теперь… Он видел тот идеал, что повергал в трепет, и в его руках была истинная красота, что повелевала людьми…, Он не мог уступить.…И он убил его, ибо не имел выбора, ибо тот не узрел того, что явил он в себе в этот вечер, он отомстил в одном, ничтожном человеке всем, кто не познал его гений. Он хотел власти над ними, чтобы удержать, чтобы не позволить им разочароваться в нем. Никогда. Но достоин ли вообще жизни человек, что не видит красоты? Если совершенство не властвует над его душой – зачем ему жить?... Однако сейчас… Был ли он сам достоин жизни, если глядя в огромный серебряный омут, он не мог отныне узреть красоты в самом себе? Он стал безобразен как смертный грех. Он предал свою же веру… И если бы хоть единая живая душа узрела бы его сейчас – то этот миг позора, уязвимости он бы не пережил. Он сошел бы с ума. Именно поэтому, он, безумец, проще предпочел бы умирать от заражения и страшных мук, чем вызвал бы врача и заставил его взглянуть в лицо падшего Ангела, раскрыв свой страшный, молчаливый секрет. Он стал безобразен как смертный грех. «…Что твои бредни, твои иллюзии о совершенстве, любви, правде - злостная ложь, которой ты закрывал себе глаза, заставляя поверить в выдумку...» Неужто и он был прав? Прав в том, что все было действительно ложью. Было иллюзией, в которую он бесхитростно верил, которую он создал для себя. Он знал это, и предпочел умереть, опозорив его, заставив принять свою кровь на чистые, прекрасные руки…Мерзавец, что должен был гнить в гробнице на кладбище Пер-Лашез… Но граф был прав, что отныне он никому не будет нужен. Ни единой живой душе…. И значит, танец его, его жизнь, его смысл всего – был…. мертв? Он говорил когда-то многим, что если лишиться возможности танцевать, то это было бы в сто крат хуже, чем сама смерть. Но разве мог он жить теперь, когда его главный гений – его верный союзник, его душа – истинная красота – была повержена? Если он сам предал свою жизнь свой танец, чьим гением была она. Разве было в нем совершенство теперь? Разве оно жило в нем? - Нет… - изогнулись в зеркале дьявольские губы, принеся с собой вспышку невыносимой боли. Он прижал ладони к лицу и, кусая кожу, пытался сдержать стон, что рвался наружу, из его груди, из его гниющей, мертвой души, которая была оставлена в подвалах Оперы вместе с Ангелом Танца. Он отчаянно силился не пустить то отчаяние, безысходное, жуткое отчаяние, что металось внутри него, ища выход. Он был мертв. Он понял это… И вдруг он оглядел своими, затуманенными болью нефритовыми глазами комнату, что окружала его. И смех, страшный, свистящий смех вырвался из его уродливого рта. Он хохотал, и слезы скользили по его щекам, смешиваясь с кровью, коей рыдала его рваная, страшная рана. Ее надлежало зашить, но его руки сотрясала дрожь, что всадила бы иглу так, что невыносимая боль свела бы его с ума. Но он уже был безумен. И вдруг Виан умолк. Он навалился на зеркало, держась за обод руками, и, глядя в самую глубь, улыбнулся отражению. - Ведь вы еще здесь?....Вы никуда не ушли отсюда. Вы навсегда останетесь здесь, пока он не умрет? - тихо спросил Виан, глядя в своего дьявола, - вы покинули его, но будете в этой гримерной, в этой комнате лишь духом, но пророческим духом, духом мщения, пока есть я! Правда, ведь? Скажите мне это… милая моя Кристина. Он оглянулся назад, будто ища бывшую хозяйку той обители, но, видя лишь тьму, тотчас повернулся обратно: - Вы смотрели в былой омут и представляли себе Ангела Музыки. Вы верили в него, пока он не явился вам, пока вы не сорвали с него маску. Жестокая.… Как вы могли причинить ему столько боли? Как вы могли позволить ему так полюбить вас? Почему не дали противоядие, чтобы оставить его навсегда? Но даже сейчас, я знаю, я чувствую, что вы все еще здесь, в этой гримерной, в этой комнате, чтобы была для вас альковом Олимпа, обителью Ангела Музыки! Вы здесь, вы никуда не уйдете! Вы смотрите на меня, и хоть я не вижу вас – я знаю, это вы привели его сюда тогда! Вы направили его недрогнувшей рукой, чтобы свершилось худшее.…Но я не виню вас…как странно это, но вы не виноваты в том, что случилось. Я один несу это бремя и буду нести вечно.…Но, – его голос задрожал, - когда я увидел его,…когда он ворвался сюда, ко мне, шепча ваше имя, я был раздавлен, - исступлённо, отчаянно прошептал он, - Он говорил о любви к вам, и сколько искренности, сколько неразделенной любви было в его словах, в этом чудесном голосе! Его глаза, блестевшие в сумраке, они пронзили меня…Он бросился ко мне, и я ощутил…на мгновение, на единую, неощутимую секунду, что я…любим, по-настоящему, любим кем-то.… И я подумал тогда, если бы он мог полюбить меня так же как вас. Так же жертвенно, невинно, всецело и верно…если бы он полюбил меня…Никто не никогда не чувствовал ко мне подобного, даже публика, что сгорала от обожания, отвергла меня теперь... Я возжелал, хоть на мгновение почувствовать, каково это – быть вами, быть женщиной, любимой, прекрасной. Это было истинной красотой. Но он любил вас. Не меня, а вас одну, - он отошел от зеркала и направился к письменному столу, - Как же так…Почему? Почему вы, будучи счастливой, замужней женщиной, даже теперь не можете отпустить его сердце. Почему вы так жестоки, Кристина? Он нащупал на столешнице большую, позолоченную пудреницу. Его пальцы скользили по ней, ощущая каждый изгиб чудной гравировки, коей в достатке была покрыта крышка. Он внимательно разглядывал искрившийся драгоценный металл, под своей рукой и, превозмогая боль, промолвил: - Отпустите его.…Хотя бы сейчас. Когда все кончено, когда сердца наши разбиты моей страстью.…Зачем только жизнь придумала вожделение. Оно губительно, оно страшно… - его глаза лихорадочно, зло заблестели, - Вы забрали его у меня! - вскричал он и со всего размаху швырнул тяжелую, позолоченную пудреницу в стену гримерной, будто желая принести ее бывшей обитательнице настоящую боль, - Забрали его… Пудреница распалась надвое, просыпав свою жемчужную, будто лунный свет, пыль на ковер. - Забрали его у меня… - прошептал Виан, возвратившись к зеркалу, - Взгляните на меня теперь… - его пустые глаза затуманились слезами, - Почему вы, бросив его умирать, не можете отдать мне его сердце! Я знаю - я предал его, но.…Но неужели вы мстите мне за то, что я люблю его? Что я желаю его больше всего на свете? Жестокая…вы не знаете, каково это – потерять все! Не знаете, крушения надежд, когда умирает жизнь.…Посмотрите на меня, я был таким прекрасным, - дрожащие пальцы коснулись обезображенного отражения, - А теперь…как я буду жить теперь, когда не смогу танцевать? Когда каждый, кто взглянет на меня, будет поражен моим уродством и отвернется в омерзении прочь? Я так хотел дать им совершенство, ту красоту, что одухотворяет, что возносит на вершины блаженства, но они отвергли меня. Я больше не нужен им, а значит мой танец, он мертв, без них я ничто.…Но я нашел ее. Истинную красоту…Я нашел ее в нем. И мы создали совершенство. Но сейчас.…Лишь одно… Я прошу вас, - он упал на колени перед серебристым омутом, - пожалуйста! Отдайте мне его! Отдайте! – шептал он сквозь слезы, - Что стоит вам покинуть его?! Отпустит его сердце…Молю вас, верните его мне, верните любовь Эрика! Я умоляю вас, возвратите мне ее….Я потерял все. Я лишился красоты, я лишился моей жизни. Мой танец – он умер, ибо, если во мне нет красоты, значит, я мертв! Но не забирайте его у меня…единственное, ради чего я прошу. Верните мне Эрика, Кристина! Он – единственный ради чего я готов жить! Я умру без танца, я зачахну без него, но если он не простит меня, если он будет меня ненавидеть, то это будет хуже смерти. Лучше я лишусь смысла жизни, чем любви! Ведь, - вскричал он, - Я люблю его! - Вы не любите его. Вспыхнула керосиновая лампа на письменном столе. Виан обернулся. В тусклом свете огня он узрел человека. Сердце его застыло в мгновение. - Вы не любите его… Вы никогда не любили его, - прошептал дарога в исступлении, - Ибо человек, который способен убить невинное существо, не любит. Он чудовище! Он либо лжет, либо безумен…, Вы же безумны, месье да Ла Руж. И я пришел сюда, чтобы закончить все. - Вы… Виан обернулся и медленно встал с колен, держась за драгоценную раму омута, в котором отразился возвышавшийся у стола человек. На вид ему было не больше сорока лет - лицо его, несомненно, красивое и темное, будто аксинит, не было затронуто еще разрушающей силой времени. Но глаза его, цвета яшмы, отразили в своих темных глубинах ту отчаянную ярость, что созидалась веками – древняя, словно сам мир, - ненависть. Виан понял, что узнал его. -Вы… - прошептал он едва слышно. Обезображенные губы вздрогнули, когда голос – надломленный, хриплый, свистящий – вырвался из его рта. Но, к счастью, веер тьмы скрыл его уродство в своей тени, не потревоженной лучом лампы. Он выпрямился во весь рост и взглянул в лицо гостя: -Вы… - повторил он чуть громче, - Друг Эрика… Он знал это. Еще до этой встречи, он знал это, ибо его Ангел поведал ему все.…И даже то, что этого человека называли дарогой - так звал его и сам Ангел Музыки. Эта мысль, прокравшаяся в затуманенный, истерзанный разум казалась ему невыносимой. Он не мог больше мучить себя. Но на лице его не отразилось ничего. - Я узнал вас, - продолжил танцовщик, - Это вы принесли письмо от П.О. - Призрака Оперы… Он помнил это прозвище, эту вздорную, странную кличку, что охватывала Эрика, здесь, наверху. Он не мог быть собой – он становился Фантомом. - Какое нелепое имя, - произнес он вслух, - Все еще, до сих пор, я не вижу в нем смысла. А вы? – он указал на Перса, - Вы находите? Перс не ответил. Он вздрогнул, когда тень танцовщика переступила грань света и тьмы, и навстречу его взгляду поднялось обезображенное, ухмыляющееся лицо Демона. Сначала, он не мог поверить. Не Эрик сделал с ним это.… А сам Дьявол. Но приглядевшись, он осознал, что словно древняя трагическая маска с огромным ртом и белой кожей, это лицо было творением лезвия и боли. Он созидал свое уродство сам, зеленые глаза слегка запали, что предало ему мертвенный, но все жен человеческий вид. Перед ним не был Ангел, что вдохновлял и устремлял Эрика в небесные дали, и не дьявол, что истерзал его душу и тело, а лишь человек, сломленный мукой и отчаянием. Но это не могло быть оправданием. Даже теперь, увидев его, наконец, воочию, перс воспылал еще большей ненавистью… … «Как ты, будучи смертным, будучи лишь человеком, познавшим все горе и страдание юдоли земной.…Как ты мог дать их Ангелу, невинному существу, что было предано тебе?»… Но лицо его озарилось изумлением, и, видя его краску, Виан тихо спросил: - Вы находите то, что я красив, верно? Я Дон Жуан, способный очаровать любую женщину и любого мужчину. Не правда ли, дарога? Пораженный, Перс невольно отступил, когда ужасное лицо медленно приблизилось. В ране виднелись окровавленные, будто фарфоровые зубы, блестевшие в тусклом свете, и дарога вдруг понял, что танцор улыбнулся ему. Он смеялся над его оторопью, мальчишка. - Откуда вы знаете мое… - запнулся он, - Мою должность? Кто вам сказал? Виан медленно отошел прочь, направившись к столику у софы. Подняв бокал с мутной, прозрачной жидкостью, он с шипением слил ее себе в рот. Спирт обжег рану. Со вскриком он выплюнул его обратно в стакан, и согнулся над столом, вцепившись в спинку софы, тяжело дыша. Он обернулся к дароге: глаза его были полны слез: - Зачем вы пришли? Что вам надо? - выдавил он, свистящим, невнятным голосом. Перс отвел взгляд прочь: - Я пришел дать вам то, чего вы заслужили, - сурово промолвил он, - Каждый должен понести наказание за содеянное. - Кто вы?! – вскрикнул Виан. Бокал со звоном упал на ковер, расплескав содержимое. - Кто вы такой?! – обезумевшим взором он впился в темную фигуру Перса, - Кто дал вам право вмешаться в это? Как вы смели…знать об этом! – трясущимися руками он обхватило себя, - Как смеете знать о самом сокровенном, о том, что было.…Как вы смеете?! Последний крик вырвался из его уст диким, точно не человеческим воплем. В нем соединились отчаянием и неистовство самого ада. - О сокровенном…? Перс чувствовал, как рука его нащупала рукоять длинноствольного пистолета под плащом…. - Вы говорили, что любите его. И сокровенное для вас – причинить ему боль? - вскричал он мрачно, - Я его друг и пришел сюда, чтобы сделать то, чего не смог сделать Эрик. Вы изнасиловали его. И это для вас - сокровенное? Боль, что принесли верящему вам человеку? – прошептал уже перс, - Какое же вы чудовище, если хотели омыть свои грехи, ввергнув в грех Ангела. Он доверял вам, он любил вас почти так же, как любил ее. И вы издевались над ним! Он отдал вам душу.…Как вы могли, Виан? - вымолвил он дрожащим от ярости голосом, - Он не заслужил этого! Чего угодно лишь не боли, не предательства от того, кому он доверился всем сердцем. Вы называли ее жестокой, но сами.…Сами вы жестоки и отвратительны во сто крат больше! Вы убили Эрика, вы забрали его голос – единственный смысл его жизни. Вы уничтожили его! Чудовище... Дьявол! - Вы не понимаете,…Я знаю, что причинил ему боль, знаю, что предал его! Но я желал его! Больше всего на свете! Я боялся его потерять, - взмолился де Ла Руж, - Он сказал, что любит ее.…Но разве я мог разделить его с ней? Я люблю его, больше всего на свете, и моя страсть! ….Она не могла угаснуть. Он воспламенил меня. Он дразнил меня своей любовью, о той, что я грезил всю свою жизнь, и он вырвал ее у меня, отдав ей! - воскликнул Виан, - Он должен был стать моим! Он должен принадлежать мне. О, мой Ангел… И он словно безумный, словно одержимый, повалился на колени, содрогаясь в конвульсиях. Он царапал мягкий ворс ковра, и сдавленные звуки вырывались из его огромного, окровавленного рта. Перс в омерзении и ужасе глядел на него. Лицо его было бледно: - Безумец.… Замолчите. Я не желаю слышать больше ни слова ваших отвратительных речей, - произнес Надир, - Ни слова. Вы одержимы, вы безумны.… Как он мог не понять этого! - О, да, я одержим! Я безумец! – захохотал Виан, садясь, - Но я одержим любовью…Любовью к нему. Той любовью, которую не объяснишь словами, о которой не поведаешь никому! Любовь на грани безумия, безумие на грани любви.… - Довольно! Дьявол… - вымолвил Перс, - Вы дьявол…Вы обезумели в своем вожделении и ревности! Вы уничтожили его! - Нет! – воскликнул он, точно не желая слушать его. - Ни слова, - прошептал дарога, - Если он не смог отомстить за себя, то я сам отомщу за Эрика… «Ибо я спас ему жизнь, я в ответе за своего несчастного, заблудшего друга…» - Нет, дарога, прошу…. Перс окаменел. Виан, вцепившийся в свои руки, окровавленными ногтями, откинул со лба взмокшие пряди. Взгляд его был полон слез: - Мой Ангел, - прошептал он, протягивая руки к зеркалу, - Ангел… Омут исчез. На его месте зияла черная бездна, и в ней, в пропасти тьмы, стояла белая, облаченная в длинную рубашку фигура. Эрик протянул руки вперед. - Дарога…не убивай его, пожалуйста,…Я, - он вмиг задрожал от мучительного кашля, - Я…люблю его… Рука, сжимавшая пистолет, почти безвольно упала вниз. - Нет.…Эрик, - вымолвил Перс, чувствуя, как горло будто стиснула петля пенджабского шнурка, - Ты не можешь… Он был, словно повергнут в пучину безумия, тьмы человеческой души. - Пожалуйста, Эрик, не делай этого! Не подходи к нему! Но Призрак Оперы, не слыша слов друга, выступил из рамы зеркала. Его хрупкое, кажущееся бесплотным тело дрожало. - Прости меня.… Я причинил тебе боль, но я люблю тебя.…Прости, - почти безмолвно шептал Виан сквозь слезы, - Прошу… Медленно Эрик подошел к нему, и взгляд его золотистых, мерцавших в сумраке глаз задержался на ране. Печаль тронула его уродливое, спокойное лицо. - О чем вы просите меня?– прошептал он тихо, - Слова бессильны… Они бессильны, но почему вы не слушали мой голос, мою душу? Вы забрали его у меня…Моя Саломея, вы одержимы любовью ко мне, к Иоканаану. Вы не ведаете, что творили в своей любви… Он протянул руку, и тонкие пальцы коснулись молочной, бесчувственной кожи лица танцовщика. - Слова бессильны объяснить то, что твориться в душе Эрика… Вы никогда не поймете меня, Виан…Ваш дух проникнут совершенством, но не любовью. Вы не любите меня, ибо слова лишь пустые звуки… Изумрудные глаза загорелись лихорадочным, страшным огнем: - Нет,… Я ошибался! Я не хотел этого! Я не хотел твоей боли! Лишь чтобы ты любил меня.…Любил как ее… - Я люблю вас.…Но разве я знал, что вы,…что вы хотите от меня! Что вы сказали ей… -…Ты…слышал все? – выдохнул Виан, прижимаясь к дрожащей, холодной длани, что ласкала его кровоточащую плоть. - Да, Эрик слышал это. Он понимает вас, но вы.... Я люблю вас, вы же попрали все, что было между нами, - он перебирал в пальцах мокрые, спутанные кудри, - И значит, Эрик, наконец, нашел то, что достойно его, через боль, через страдание… Перс с оторопью, граничащей с мукой, глядел на эту жуткую и с тем же трогательную сцену. В бессильной ярости он сжал руку, и пальцы его побелели. - Эрик! - исступленно вымолвил он, - Эрик, послушай. Этот человек отвратен, он пошл и греховен. Он ввергнет тебя в ад, если ты простишь его. Неужели то, что ты потерял свой голос, лишило тебя разума? Виан подполз к Эрику ближе и уткнулся бледным, кровоточащим лицом в обнаженные колени своего Ангела. - Ты мое искупление…ты святой, ты Ангел. Мой Ангел… - шептал он, - Я виноват во всем…Я ненавижу себя…как я ненавижу,…Что я сделал с тобой?! – вскричал танцовщик и крепче охватил дланями дрожащее тело, -Что я сделал?! - Нет, дарога…Эрик понял то, что лишь отдав самое дорогое, он получит то, о чем мечтал, - ответил он, и голос его задрожал от слез, - Я пожну любовь, если расстанусь с музыкой. Им нельзя быть вместе…Земной любви нельзя быть вместе с небесной. Совершенство не совместимо с любовью…Эрик понял это. - Любимый… - говорил Виан, обнимая его тонкие ноги, - Клянусь, ты прав…я не могу танцевать, но я любим,…Любим тобою.… Дай мне свои уста, - произнес он неожиданно сильным и звучным голосом, подымаясь с колен, и будто тихая, победная, триумфальная музыка сорвалась с его губ, в которой смешались ликование и страсть, что была необъятна словно вселенная, - Я поцелую твой рот. Он легко коснулся запекшихся, горячих губ, но лишь затронув их, тотчас же отстранился. Он глядел на своего Ангела, и триумф, бесовская одержимость пылали в его глазах. - Дьявол.…Неужели тебе мало того, что ты сделал с ним?! – вымолвил Перс, в ужасе и гневе глядя, как в робкой улыбке дрогнули губы Призрака Оперы, обращенной к танцовщику, - Ты хочешь опорочить его еще больше? - А! я поцеловал твои уста, Иоканаан, я поцеловал твои уста, - шепча, он приподнял Призрака за подбородок, - На твоих губах был горький вкус. Это был вкус крови?.. Но, может быть, это был вкус любви... Говорят, у любви горький вкус. У нашей любви вкус боли. Это я дал ей этот оттенок, оттенок пурпура, оттенок страдания. Но я поцеловал твой рот, я сделал тебя моим навсегда, Иоканаан. Мой Эрик. - Мерзавец…ты свел его с ума! – вскричал Надир, - Ты дьявол! Дьявол! Он поднял пистолет, и стены грим уборной сотряс выстрел. И когда отзвуки потонули в тишине, револьвер выпал из его руки, и он сам упало на колени, прижимая ладонь к лицу, застыв в немом крике отчаяния. На белой рубашке, что волнами укрывала узкую грудь, расплывалось огромное кровавое пятно. Он не промахнулся. Пуля попала почти в самое сердце. Но судьба предназначила ее другому. Эрик захрипел и упал на руки танцовщика, который в изумлении, не веря своим глазам, сжал его в объятиях. - Эрик… - прошептал он, и имя Ангела переросло в протяжный, отчаянный вой, зазвеневший в молчании бывшей гримерной Кристины Даэ. Они оба осели на пол, и кровь залила его сюртук и обагрила девственно белую рубашку Эрика. - Прости… - прохрипел Виан, - прости меня! Это моя вина! Моя… Затуманенными, золотистыми глазами он смотрел на изуродованное лицо, искаженное гримасой отчаяния, что склонилось над ним. Наконец, он увидел его настоящий лик, проникнутый болью и раскаянием. Он был перед ним, танцовщик, Ангел, Дьявол, Саломея…Мужчина, которого он все же любил. - Ты так красив, мой падший Ангел… - на губах Призрака выступила кровь, - Ты предал меня, ты хотел моей боли, но все же... чтобы стать добрым мне не хватало, чтобы кто-то любил меня…Ты не любишь меня, нет, не любишь, но в твоем искусстве я познал настоящий мир... Ты танцевал, и в твоем танце я видел твою любовь, тебе не выразить ее словами, не выразить чувствами, лишь им, лишь танцем... Дарога…, умоляю, подойди ко мне. Перс спешно встал и, будто постарев в один миг на целую жизнь, приблизился к нему, сев на ковер рядом, по другую сторону. - Эрик… – прошептал он сквозь слезы, - Это я виноват…Я хотел спасти твою жизнь вновь, но все-таки забрал ее, как было суждено. - Ты был добрым другом, единственным другом в моей жизни. Ты хотел, как лучше… благодарю тебя, - говорил Эрик едва слышно, - Не вини себя. Это Эрик.…Это его судьба…Мне холодно.…Так холодно, - шептал Призрак, зажимая рану на груди ладонью Виана, крепко стискивая его холодеющими пальцами, -…Холодно. Согрей меня, - на тонких, искусанных губах появилась смутная улыбка, - ты согревал меня всегда. Сделай это в последний раз, мой падший Ангел. Мне не придется никогда больше насладиться твоим теплом… - Эрик…– крепче прижал его к себе де Ла Руж, - Эрик, прости меня… - Я отдал свое сердце,…Я хотел умереть еще, когда она ушла от Эрика.… Надеюсь, что она счастлива теперь.… Ибо я тоже буду умиротворен. Ты… - он с трудом поднял руку и прикоснулся к щеке Виана, - Мой Ангел…Ангел, я верю, что ты был послан мне. Судьба навек связала нас с тобой… Зрачки его застыли, глядя на танцовщика. Губы задрожали, и, прочитав эту безмолвную мольбу, Виан прижался к его устам, и с последним вздохом Эрика, он вкусил его душу Так он и вправду забрал ее навсегда. Тело Эрика расслабилось в объятиях. Навсегда. Все было кончено. Дарога подавил тяжелый стон: - Эрик…Эрик, - прошептал Виан, глядя в остекленевшие, золотистые глаза, - Я люблю тебя… - Все кончено, отпусти его, - глухо сказал Надир, - Эрик умер. - Нет… - танцор сжал ставшее легким, почти невесомым тело Призрака оперы в своих руках, - НЕТ! Губы его затрепетали в тонкой, кривой улыбке, пытавшейся подавить рыдание. - Я клянусь. Клянусь, что когда придет мой черед, я вернусь сюда.…И мое тело будет погребено с тобой, - сказал он, - Я останусь с тобой навсегда, ибо это я виновен во всем. Умоляю вас, дарога! – потухшие, зеленые глаза глянули на перса, - Вы свидетель этого! Я искуплю все! И в тишине грим уборной, когда умолкла страшная клятва, зазвучали глухие рыдания обоих. Легким касанием Надир закрыл глаза Эрика. На нежно розовом, позлащенном небосклоне слабо серебрился диск луны. Она была похожа на слабую тень, на Призрака, на Фантома…