Горячий шоколад

Стоять на коленях на мягком ковре приятно и просто. После насыщенной теми или иными событиями недели это сродни горячей ванне, тем более, что в квартире Питера всегда приятно-тепло, без духоты или жары. Олли предпочел бы опустить голову, смотреть на ковер или на мыски мягких домашних мокасин, которые обычно носил Питер, но Питеру это не нравится. Он просит (приказывает? - его тон ровно настолько мягок, чтобы Олли так и не смог пока определиться с его манерой добиваться желаемого) Оливера поднять голову, и тот, конечно, слушается. В первый раз (в третью неделю их встреч и первую, когда Оливеру позволили опуститься на колени), Оливер так разнервничался, что так и не смог сфокусироваться взглядом на Питере. Взгляд блуждал, как и мысли, и, как в голове не было ничего дельного, так и четкой картинки перед глазами так и не сложилось - Оливер едва бы смог вспомнить, во что Питер был одет. Потом становится проще. Иногда Олли забывается, снова опускает голову, но ненадолго - Питер очень выразительно молчит, и Оливер, опомнившись, снова смотрит на него. Это приятно. Вычерчивать взглядом линии мощного, несомненно привлекательного тела и позволять мыслям ровно течь под звуки негромкого, хорошо поставленного голоса. Питера совершенно точно не смущает взгляд Оливера, иногда становящийся заинтересованным, иногда напротив - отстраненным. Вообще-то, Питеру интереснее аромат, окутывающий мальчика, надолго замирающего перед ним на коленях. Иногда Олли пахнет тревогой, иногда каким-то смутным беспокойством, иногда совершенной расслабленностью и умиротворением, а иногда Питер отчетливо чует нотки желания, пробивающиеся сквозь основной тон аромата. И в Оливере никогда нет испуга, даже удивительно, что мальчик смог найти в себе силы, чтобы довериться. Встреча за встречей - постепенно Оливеру и слова даются легче, и эмоции, проскальзывающие иногда на красивом лице, становятся ярче. Он рассказывает Питеру, как прошел его день почти с той же живостью, с какой разговаривает с ним по телефону, уже не смущаясь того, что ему приходится смотреть мужчине в глаза. Олли кажется, что он досконально изучил узор чужих радужек - льдисто-холодных, идеально выкрашенных одним тоном, только у зрачка синева темнее, глубже - загипнотизировать себя можно, если смотреть достаточно долго. - Сними рубашку, - говорит Питер однажды и Олли слушается, только на третьей расстегиваемой пуговице понимая, что у него не трясутся руки и его не пробирает ознобом - словно бы это совершенная просьба, вроде “передай солонку”. Бояться нечего, некого и незачем - это приносит несказанное облегчение, а Питер едва заметно довольно щурится, наслаждаясь эмоциями мальчика, неторопливо, но абсолютно уверенно стягивающего с себя тонкую бледно-голубую ткань. Питер наклоняется, опираясь локтями о колени - впервые так близко, почти нос к носу, так, что Олли даже чувствует его дыхание - теплое, пьянящее, когда он тихо, но отчетливо произносит: “ты молодец”. - Прекрати так на меня смотреть, - вздыхает Оливер в очередной раз поймав лукавый, заинтересованно-смешливый взгляд Аниты на себе. - Просто прекрати, Нит, я подавлюсь. Ранние завтраки перед длинными, иногда затягивающимися на целый день репетициями, никогда не давались Оливеру легко. А уж под взглядом Аниты и вовсе кусок в горло не лез. - Я целый месяц молчала и ничего не спрашивала, - укоризненно тянет девушка, уже жизнерадостно умявшая свою порцию хлопьев и разложившая на столе свой арсенал для “боевой раскраски”. Олли тоскливо смотрит на то, как она красит ресницы, на свои хлопья, и со вздохом отправляет ложку в рот. - Все хорошо? - утоняет Нит, по-своему расценившая тяжелый вздох Оливера. - Если ты про меня и Питера - то все хорошо. Если про меня и чашку хлопьев - полное фиаско. - Кушай-кушай, - мелодично мурлыкает Анита, внимательно разглядывая себя в зеркале. - Просто ты вчера поздно вернулся… Ну как поздно. Олли, ты вчера вернулся в час ночи. - Задремал, - признается Олли, в сотый раз перемешивая разбухшие хлопья с молоком. Признаваться в том, что задремал, сидя на полу, прислонившись щекой к колену Питера и проснулся часа через три от того, что тот, сев рядом на пол, и положив его голову себе на колени, почти невесомо поглаживал его по волосам, Олли пока не готов. - А он как отреагировал? - Нита вечно выделяет это “он” так, что на бумаге это слово было бы набрано большими буквами, жирным курсивом, с подчеркиваниями и, возможно, переливалось бы всеми цветами радуги. - Нормально, - Олли чуть улыбается. Репетиции в последнее время выматывали его настолько, что он не вполне был уверен, что у него хватит сил доползти до квартиры Питера - или даже до своей, если уж на то пошло. Вчера Хейл заезжал за ним в колледж, накормил ужином и ни слова не сказал по поводу того, что Оливер проспал три часа, уснув, кажется, сразу после того, как закончил с рассказом о том, как прошли последние пара дней. Только спросил: “Ты высыпаешься дома?”, на что Олли неопределенно пожал плечами и честно ответил, что не знает. Вроде бы высыпается. Хотя ранние подъемы и ранние завтраки - совсем не для него. Вот и сегодня приходится вылить разбухшие до состояния склизкой каши хлопья в раковину и идти на репетицию, прихватив с собой яблоко из холодильника. Пожалуй, если бы Оливер так сильно не любил музыку, он бы бросил эту учебу уже давно. Однако, если большинство его сокурсников бесконечные репетиции, зачеты, прослушивания и снова репетиции доводили рано или поздно до нервного срыва, то Оливера это все просто выматывало до беспамятства. И своя прелесть в этом была - падать на постель и мгновенно засыпать, ни о чем не думая, иногда одно из высших благ, доступных человеку. Приезжать после тяжелого дня к Питеру, освобождаться от мыслей, от какой-либо ответственности - еще лучше, почти идеально, если бы только не дорога домой - даже на машине ехать минут двадцать, а за это время в голову нет-нет да и закрадется какая-нибудь дурацкая мысль, от которой будешь потом ворочаться в постели лишние полчаса. Поэтому, наверное, когда утром Питер привычно спокойно сообщает по телефону: “сегодня останешься ночевать у меня”, первое, что приходит Оливеру в голову: “Господи, хорошо-то как”. Второе, что приходит ему в голову - нужно прихватить с собой кое-какие вещи. Одежду, зубную щетку, конспекты на завтра. И только потом - уже по пути в колледж, с заметно потяжелевшим рюкзаком за плечами, он вспоминает, что должен был если не испугаться, то хотя бы заволноваться, но нет. Ничего подобного. Никакого беспокойства. Анита восторженно дышит в трубку, явно сдерживаясь, чтобы не завопить победно, когда Олли предупреждает, что сегодня, скорее всего, ночевать не придет. Нит торжественно обещает не доставать его вопросами и терпеливо ждать, пока он сам ей что-нибудь расскажет - на этом разговор и заканчивается. Вечером Олли задерживается даже немного дольше обычного и выходит из колледжа, когда на улице уже ощутимо темнеет, сумерки размывают очертания предметов и уставшие за день глаза так и норовят сомкнуться - Олли просто каким-то чудом доходит до машины Питера, припаркованной, вопреки всем существующим правилам, в нескольких шагах от входа. - Тяжелый день? - интересуется Хейл, мягко кивнув Оливеру в знак приветствия. - Здравствуй, Олли. - Здравствуйте, Питер, - с удовольствием выгорваривает Олли, садясь на переднее сиденье и пристегиваясь. - Да, репетиция сегодня не задалась, просидели на два часа дольше обычного… Да и руководитель не в духе. Всё один к одному. Питер едва заметно улыбается, поглядывая на Оливера, а тот совершенно неприкрыто любуется им, рассматривает, сонно щурясь, запоминая-выучивая черты красивого, породистого лица. - Тебе нужно что-то подготовить к завтрашнему дню? Олли, слегка задремавший - хоть и с открытыми глазами, - слишком глубоко нырнувший в свои мысли, с каждой секундой становящиеся чуть более жаркими и чуть более откровенными по мере того, как он скользил взглядом по чужим сильным рукам, по пальцам, уверенно сжимающим руль, - отвечает не сразу, только через несколько секунд, спохватившись и едва не подпрыгнув на своем месте. - Завтра теория, - мелко, часто кивает, сгоняя остатки полусна. - Мне нужно кое-что прочитать… Я надеялся, что нас сегодня отпустят пораньше, но, вот, не повезло… - Тогда поужинаем, примешь душ и сядешь за конспекты, - обозначает план действий Питер, заворачивая во двор своего дома. Олли бы добавил, что совсем не против хотя бы на полчаса опуститься на колени - да хотя бы на пятнадцать минут! - но спорить с Питером он бы не решился. Да и сам, если честно, прекрасно понимал, что скорее всего уснет сразу же, как из головы исчезнет последняя мысль об учебе - а допускать этого сегодня нельзя. Олли рассказывает о своем дне за ужином, аккуратно наматывая пасту на вилку, и ощущая себя до странного нормальным. Нормальный ужин для нормального парня - вкусная еда, хорошая компания, возможность поговорить о том, что тебя беспокоит и даже получить пару дельных советов. А главное - получить заботу и внимание. - Иди в душ, - Питер кивает, когда Олли допивает последний глоток из стакана с минералкой. - Спасибо, - улыбка и благодарность рвутся наружу почти неосознанно, почти невовремя, но Питер отвечает короткой, мягкой улыбкой и кивает, взглядом одновременно указывая в сторону ванной. Теплая вода отлично смывает усталость и накатывающую сытую сонливость. То ли в ней дело, то ли в солоновато-свежем геле для душа - но выйдя из ванны, Олли чувствует если и не прилив сил, то хотя бы уверенность в том, что осилит все запланированные на сегодня конспекты. Питер разрешает ему устроиться в спальне - там есть огромный письменный стол, чуть приглушенное, но вполне достаточное освещение, и за два часа, проведенные над конспектами, Олли даже успевает как-то привыкнуть к большой, застеленной узорчатым, темным покрывалом, кровати. Питер заглядывает пару раз - один раз приносит стакан воды, секунду смотрит на разложенные по столу тетради и коротко прикоснувшись пальцами к макушке Оливера - то ли поглаживание, то ли просто прикосновение, - уходит. Второй раз он заходит совсем поздно - у Олли уже слипаются глаза, но до конца конспекта еще страница, которую он должен - просто обязан! - прочитать и попытаться осмыслить и запомнить. Питер берет книгу с прикроватной тумбы, негромко спрашивает, много ли Оливеру еще осталось, и, когда Олли отвечает, голос у него хрипит так, словно он не раскрывал рта неделю. Стакан с водой приходится очень кстати. В третий раз Питер заходит в спальню, когда слышит, что дыхание сидящего за столом мальчика выровнялось, как-будто он провалился в глубокий, безмятежный сон. Олли и правда спит, подложив под щеку закрытую толстую тетрадь и не выпуская из пальцев черной гелевой ручки.