Страсти крут обрыв

1927 год

Маяковский, натужно вздохнув, тяжело поднялся с постели и тряхнул головой, сбрасывая с себя сонный морок. Он бы и не понял, что вскрикнул, просыпаясь, если бы Лиля, обеспокоенная и по обыкновению немного надменная, не присела возле него на постели. - Что такое? Сон нехороший приснился? – в её голосе не было особого интереса, только привычная ирония и капля вежливости. - Есенин приснился, - потирая переносицу и хмурясь, пробасил поэт и, скрипя, как старая колымага, сел на постели. - Есенин? – её тёмные бровки взметнулись вверх будто бы в изумлении, но в глазах промелькнула едва заметная искорка неодобрения и ревности. Впрочем, Маяковский, сонный и со вчерашнего ещё немного пьяный, не мог этого заметить. - Да. Помнишь его квартиру в Богословском? Приснился мне, такой странный. Только силуэт вижу, а лица будто бы нет. Захожу в коридорчик их этот тесный, а обои все содраны, и у Сергея руки будто бы в краске перемазаны. Я его спрашиваю: «Ремонт затеяли?» А он мне: «Да, обои надо бы переклеить. Они блевотно-зелёного цвета, совершенно невозможно в такой обстановке писать». Да и чёрт бы с ним, с этим коридором. Но захожу я в их любимую с Анатолием ванную, а там какая-то революция! Все обои тоже содраны, даже с потолка штукатурку всю снять умудрились. На раковине ничего, в ванне пусто, куда дели матрац и столешницу – чёрт его знает. Спрашиваю: «Вы чего с ванной натворили? Тоже ремонт будете делать?» А он смеётся… И знаешь, что странно? Лица его не вижу, а голос слышу отчётливо, как при жизни. Так вот, он мне говорит, мол: «Перемены вдохновляют, Володя. Поможешь нам? Мы с Толей вдвоём быстро не управимся». Какой-то кошмар… - Маяковский вновь тяжело вздохнул и без особой надежды протянул руку к комоду в надежде найти стакан воды, но его там не оказалось. Да и откуда бы ему там взяться, если Осип в отъезде. - Неудивительно, что после того, как ты вчера перепил, тебе мертвецы во сне являются. Вставай, Володя, хватит скрипеть, - похлопав аккуратной ладошкой по покрывалу, как бы подгоняя поэта, Лиля поднялась и, чинно шагая, вышла из комнаты, оставшись недовольной рассказом. Так плохо и одновременно хорошо Маяковскому давно уже не было. Ласковое есенинское «Володя» ласкало уши, но в то же время навевало смертельную тоску. «Что ж ты, пьяница, убился?» - про себя воскликнул поэт в бессильном отчаянии и, растрепав взмокшие во сне волосы на загривке, пошатываясь, встал с постели и побрёл на кухню, где Лиля, как и обычно, ничегошеньки не приготовила.