Страсти крут обрыв

декабрь 1915 года

Когда Маяковский впервые увидел его, Есенину, должно быть, едва ли было двадцать. Юный, непозволительно открытый и, как выяснилось позже, до невозможности строптивый, Есенин иронично оглядел высокую, статную фигуру поэта сверху вниз и дёрнул одним уголком губ, будто бы пытаясь сдержать снисходительную улыбку. Маяковский же ничего сдерживать не пытался: его брови откровенно поползли вверх, едва он понял, что этот юнец стоит перед ним, как есть, - в лаптях и рубахе с какими-то вышивками. Это в центре Петрограда, подумать только! Владимир уже был о нём наслышан: говорили, он чертовски талантлив. Оно и понятно, неталантливого не напечатали бы в «Млечном пути» рядом с самим Маяковским. - Это что же, для рекламы? – не удержался от того, чтобы ответить таким же сочувственно-ироничным взглядом самонадеянному крестьяшке, Владимир, имея в виду его преувеличенно деревенский внешний вид. Клюев, стоявший рядом, будто язык проглотил и даже, к удивлению Маяковского, не бросился, словно ревнивая мамаша, защищать своего птенца. - Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… - Сергей ответил настолько снисходительно и едко, словно Маяковский был лишь грязью под его лаптями. Должно быть, он чувствовал, что превосходит мужчину уже только потому, что он - простой деревенский парень - не возвышал себя над остальными. И в этой своей приземлённости он всё же возвышал себя над Маяковским. – Мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной… Владимир впервые в своей жизни видел – а видел он немало – как кто-то, обутый в простые лапти, с таким превосходством и грацией ступал по земле, будто не по земле, а по облаку. Есенин буквально вспорхнул на крыльцо и скрылся за дверью. Идти на званый ужин резко расхотелось. Особенно теперь, когда Владимир знал, что этот нахальный юнец будет весь вечер мозолить ему глаза. Клюев неловко пожал плечами, будто бы желая оправдать невежливое поведение своего «птенца»: - Вы уж на него не сердитесь. Он не со зла – он всегда такой. «Какой? Шут гороховый?» - подумал Маяковский, но в ответ только кривовато улыбнулся и, развернувшись на каблуках, зашагал прочь от этого дома. Прочь от Есенина.