Путь в бездну.

Тсуна сидел в машине, закинув голову на спинку кресла и крутил в пальцах клинок, задумчиво закусив губу. Занзас рядом с тихим щелчком перезаряжал пистолеты, и выглядел более задумчивым, чем обычно. Юноша с каким-то потусторонним интересом рассматривал свои верные пистолеты, отыскивая на нем царапины и вспоминая, как он умудрился их оставить. Вот эта, длинная, но неглубокая – от меча Сквало, мазнувшего по оружию Занзаса во время их общей тренировки ещё в далеком детстве, когда они во время тренировок ещё орали друг на друга и пытались как можно сильнее задеть, как словами, так и делом. Что-то мало у них стало тренировок в последнее время. А общих уже вообще не было больше двух лет. Рядом с ней, более глубокая, но такая же длинная – подарок Бела, который хотел вырезать свои инициалы на Х-пистолетах. Сколько тогда крику было, Занзас до сих пор вспоминая ту заварушку, досадливо морщится, как наяву ему вспоминается срывающийся чрезмерно высокий крик Луссурии, прерывающий бойца ор Сквало, яростные возражения Бельфегора, сделавшего из общей гостиной свою паучью нору (лесок там было настолько много, что если смотреть из окна, то действительно можно подумать про огромную блестящую паутину). Сколько тогда они проводили «осаду» гостиной? Неделю, две? Но все их усилия померкли перед тем, что сделал вернувшийся с задания Тсунаеши – мальчик просто постучался и вошел в комнату, а вышел оттуда уже с заснувшим Белом на плечах. Ещё много мелких стрелок от пуль, чужих пистолетов, мечей – излишки от заданий, они не стоят столь пристального внимания. И вот она – маленькая, но глубокая, идущая прямя по спусковому крючку – Занзас до сих пор понятия не имеет, как умудрился, просто бросив пистолет в сторону, повредить его настолько странным образом. Но поставлена она в знаменательный день – то самый злополучный двенадцатый день рождения, когда Тсунаеши попал в лапы Эстранео, защищая Занзаса. Это был в первый и последний раз, когда Занзас, от переизбытка чувств просто бросил главную свою защиту в сторону и подлетел к брату, медленно оседающему на пол, после его пламенной клятвы. И это увечье родного оружия ощущается каждый раз, когда Скариани собирается нажать на курок. Каждый раз, будто напоминание о том, что рядом за спиной есть брат. Всегда. - Врой, Занзас, выглядишь так, будто в смертники подался. Чего такое похоронное лицо? Давай, тупой Босс, где твоя хреновая усмешка, которая меня всегда бесит?!- Сквало ударяет рукой по рулю, и злобно щурится, все больше раздражаясь этому виду. Будто это его последний шанс. Будто у него в запасе всего один выстрел. И тот с холостым патроном. - Успокойся, Акула, Зан-нии просто пытается вспомнить лица своих офицеров и рядовых, чтобы по привычке не убить всех окружающих в радиусе километра от себя. Тсуна усмехается насмешливо, хотя выглядит не лучше старшего брата. Напряженные плечи, нервно выстукивающие ритм пальцы, ещё более растрепанные волосы – все говорит против спокойствия Тсунаеши. Только видит это один единственный Скариани. Потому что плечи выглядят вполне расслабленно, пальцы отбивают ритм какой-то приевшейся песенки, которую против воли напевает Бельфегор, сидящий рядом с Сквало, а волосы, кажется, всегда находятся в бардаке, поэтому ни у кого, кроме старшего, нет возможности сказать, что этот бардак более или менее растрепан, чем обычно. - Ши-ши-ши, Босс. Я вижу трепыхания Луссурии, можно ли это считать знаком?- Бел убирает ноги с мечника и, несмотря на расслабленный тон уже серьезнеет, собирая ножи, закинутые в бардачок. - ВРОЙ, это должно быть весело! Босс!- Суперби ехидно усмехается и отдает честь Занзасу, перед тем, как вылететь из машины. Бельфегор что-то согласно ши-шикает и тоже исчезает из машины. Они с Тсунаеши снова остаются вдвоем. Тсуна успокаивающе улыбается и треплет брата за волосы, как делал всегда, когда тот возвращался с задания. - Знаешь, Зан-нии, я как-то неуверен в том, что ты сможешь сдержать данное мне обещание, но ты постарайся, хорошо? Уверен, тебе удастся все, чего бы ты ни захотел. Только поменьше слушай окружающих, ладно? Это наш последний шанс, помнишь?- Тсуна выставляет перед носом брата кулак с отставленным в сторону мизинцем. Карие глаза смотрят уверенно и серьезно, заставляя вспоминать. - Не останавливайся, это наш единственный выстрел,- Занзас завершает приветствие, сцепляя малюсенький мизинчик брата со своим, и насмешливо улыбается. Давнишняя присказка, выдуманная маленьким Тсунаеши. Они использовали её, когда приходилось делать что-то особенно трудное, или когда они вместе удирали от опасностей. Кто бы знал, что когда-нибудь они оба будут воспринимать старую шутку так буквально. Тсунаеши ещё раз улыбается и мимолетом целует брата в лоб, перед тем, как выскользнуть из машины. Надо же, вышел ровно в тот момент, когда ему и было предписано. Занзас скалится и достает из-за пазухи вторую копию Х-пистолета. Раньше он никогда не работал с двумя пистолетами сразу и вообще развивал с Мармоном только одну руку для стрельбы. Смешно, но учился стрелять он именно правой, хотя всегда был левшой. Взять пистолет в другую руку оказалось не так трудно, как в первый раз. Пальцы уже не дрожали от непривычной тяжести, как в первый раз, и прицел уже был куда лучше. Это оказалось не сложнее, чем выучить квадратные уравнения.

***

Тсунаеши шагает между сражающимися совершенно спокойно, будто идет на прогулку в парк. Вокруг летают пули, но Тсуна умудряется не напороться на них, а только посматривает по сторонам, пытаясь заметить в общей неразберихе старшего брата. Занзаса нигде нет, но Вонгола не чувствует волнения, потому вполне спокоен от такого открытия. Мимо него пробегает Сквало, на ходу избавляясь от двоих преследующих, и Тсуна наклоняется как раз в тот момент, когда мечник с широким размахом проводит мечом на уровне головы мальчика. Он опускается на корточки и подбирает лежащий на полу пистолет, первым делом проверяя магазин. Похоже, Акула смог отделаться от мафиози не дав им даже выстрелить в него. Тсунаеши поправляет свой форменный плащ и снова продолжает свой путь, точно зная, куда ему нужно идти. На нижних этажах невероятно тихо, создается ощущение, что сюда не добрались отголоски от безумной бойни наверху. И людей здесь совсем нет, даже легкие шаги двенадцатилетнего ребенка отдаются здесь леденящим душу эхом. Тсуна идет, смотря точно вперед и оттряхивая слой плащ от грязи и капелек крови противников, которые так неудачно появились на его пути. Когда кровь смешивается с грязью окончательно, образуя на ткани кителя темный буро-серые пятна, Тсунаеши, кажется, остается вполне довольным, и в последний раз оттерев руки о края формы, убирает их в карманы. В голове нет ни одной мысли, только странное, будто сосущее чувство в груди, да отдающие в виски удары сердца, медленные и размеренные. От этого голова уже раскалывается, и на несколько секунд в голове формируется мысль о мигрени, но она быстро развеивается и исчезает, оставляя после себя всю ту же странную черноту. Вонгола смотрит по сторонам внимательно, в надежде заметить то, ради чего он спустился в эти подвалы, но вокруг не видно ни перышек, ни хвоста, ни даже жестковатого красно-рыжего пламени Занзаса. Подобная тишина смущает, и Тсуна даже готов признаться, что пугает, поэтому он на несколько секунд нерешительно замирает перед дверьми, ведущими в следующий зал, а после открывает их совсем чуть-чуть, только чтобы заглянуть и уйти. Увиденное приковывает взгляд, и Тсуна незаметно проскальзывает сквозь небольшую щель и прячется за первой попавшейся бетонной перегородкой, садясь на колени и выглядывая из-за угла только на самую малость. Вокруг, словно на празднике огней, который Тсунаеши помнит с детства, сверкают разноцветные всполохи пламени. Среди общей вереницы образов, среди высоких и крепких спин матерых мафиози, Тсуна замечает Занзаса. Брат больше не похож на привычного себя, больше не напоминает ленивого короля, вечно дремлющего льва. Теперь Занзас похож на хищника исступленно сражающегося за свое место под солнцем. Тсуне невероятно хочется вплестись в этот узор образов и стать спиной к спине с братом, чтобы помочь ему, но он прекрасно знает, что ему здесь не место, и что Занзас в порыве такой необузданной ярости не сумеет отличить его от врага. Кровь на теле Занзаса не успевает застывать, потому что старое покрывается новыми слоями, и разобрать, чья это кровь уже совершенно невозможно. Драка медленно подходит к концу, так как людей на поле боя все меньше, а Занзас все ещё на ногах, с безумной улыбкой почти беспрерывно отстреливает окружающих его бывших знакомых. Тсуне даже кажется, что он видит несколько знакомых варийских кителей среди врагов брата, а потом он краем глаза замечает кого-то проскользнувшего с другой стороны залы, но мальчик не успевает рассмотреть нового героя истории. Этот невероятный бой заканчивается резко, обрываясь на самом своем пике, и Тсуна отчетливо видит причину такого поведения – среди оппонентов брата статно возвышается фигура Тимотео. Мужчина стоит, чуть опершись на свою трость, и смотрит на Занзаса со строгим укором и непониманием. Младшему Вонголе невыносимо хочется фыркнуть, но он сдерживается и успевает спрятаться за перегородкой всего за секунду до того, как взгляд приемного отца останавливается в том месте, где была его голова. - Занзас… - Чего тебе, старик? Решил позлорадствовать?- Тсуна не видит лица брата, но он абсолютно уверен, что губы того расплываются в насмешливой и презрительной улыбке. Занзас раскидывает руки в стороны и заливисто хохочет, пока легкие не начинает обжигать от недостатка воздуха. - Занзас, что ты творишь? Зачем устраивать этот спектакль с переворотом? Люди из зала исчезают как-то сами собой, и на месте кульминации событий стоят только Девятый и его приемный сын. - Старик, у меня к тебе тот же вопрос: На кой черт весь этот спектакль с подставным Наследником? Я попался под руку очень вовремя? Что, раз не смог защитить своих настоящих сыновей, то приемного стало совсем не жаль? Тимотео грустно улыбается и качает головой. - Занзас, ты ведешь себя неразумно. Где твоя благодарность, где все то, чему я тебя учил? Это ведь я дал тебе все то, чем ты сейчас так любезно пользуешься, это я привил тебе любовь к клану и Семье, которой ты, теперь, пренебрегаешь. Губы Занзаса почти растянулись в ухмылке. Сил не хватало на полноценный насмешливый оскал, ведь энергия крупица за крупицей уходила из тела. Дыхание тяжелеет и становиться рваным, в глазах периодически мутнеет, но Занзас, почему-то, не чувствует себя уставшим. Тсунаеши следит за происходящим немигающим взглядом, готовый сорваться с места в любую секунду. Его лицо все так же безразлично, но ладошки, словно взволнованно сжаты в кулаки, а нижняя губа прикушена до боли, до маленьких слезинок в уголках глаз. Мальчик внимательно смотрит на Тимотео, будто веря, что все ещё обойдется. Крайне наивное желание, но что-то внутри упрямо не хочет его полностью отвергнуть, оставляя крупицы надежды на самый удачный исход в душе. Выбраться отсюда всем почти невозможно. Вероятность этого равна около одного к миллиону. Но, Господи, если ты есть, дай нам именно этот один шанс. Всего один-единственный на всю оставшуюся жизнь, пожалуйста. - Никто не говорит о предательстве. Я все так же предан этой чертовой семье, как и раньше. Я всего лишь хотел поговорить с тобой, но ты, как и всегда, слишком горд и занят, чтобы выслушать меня, я ведь прав? О да, ты вскормил меня, взрастил по желанному образу и подобию. Весь Альянс растил меня таким, каким хотел видеть. Машина для убийств, черствый не способный на чувства, агрессор, слишком сильный и опасный,- оскал на губах все же появился, когда Скариани увидел отголосок вспоминания во взгляде отца. Но он все же продолжил резать по живому, наслаждаясь собственной пыткой, которая снова и снова разрывала его сердце, все же способное на чувства,- Грубый, бесчеловечный, жестокий – все это твое, мать его, воспитание, отец. Ты об этом? Тимотео поджал губы и Вонголе даже на миг показалось, что Девятый отвел взгляд, но это, наверное, было обманом зрения. Зато чувство вины в карих глазах он заметил так же отчетливо, как видит свое оружие каждый день, и так же отчетливо, как клок пепельно-белых волос за колонной, за спиной Вонголы Ноно. Занзас же безразлично пялился в точку повыше плеча Тимотео, и уперто смотрел в перекошенное невероятно странным выражением лицо своего мечника. Ни один мускул на его лице не дергался, и стоящий рядом мафиози ни за что не догадался бы, что Занзас сейчас занят совсем не разговором, а лишь рассматривает крайне забавное сейчас лицо Дождя, про себя едко ухмыляясь, и обещая потом ему припомнить это выражение. Взгляд Скариани уверенный, даже немножко самоуверенный, так и говорящий о контроле всей ситуации. Хотя на самом деле Занзас уже ни черта не контролирует. - Я признаю, что виноват пред тобой. Но все же, сейчас я всего лишь защищаю свою Семью, как и ты свою, привлекая так много внимания к себе. Прошу тебя в последний раз – отступись от этой сумасбродной идеи,- Тимотео смотрит спокойно все ещё, и даже по-старчески мудро,- Оставь Вонголу в покое. - Я не могу, да и не хочу, старик. Ты должен это понимать. На самом деле, положа руку на сердце, Занзас бы с твердостью заявил, что Вонгола ему, ни то, что задарма, даже за деньги не нужна. Слишком много ответственности, слишком много проблем, слишком много того, что ему так не нравиться. Благодарность за билет в жизнь сделала его по-своему преданным псом Вонголы, но не сделала из него её члена. Даже Реборн в этом плане ближе к Вонголе, чем Занзас, проведший тут столько лет. И не только ему Королевская семья чужда – все те, кто находиться рядом с ним, никогда не смогут назвать себя частью Вонголы. Пусть они и делят с ней все радости и проблемы, помогают, ценой многих потерь (или помогали), но понять чаяния и веру этих мафиози им не дано. Слишком лицемерно. Слишком чисто и наивно, чтобы быть правдой, Занзасу как никому это понятно. Не ради того ли, чтобы оказаться дальше, свободней, он тогда затеял всю Варию, под благовидным предлогом выпивки? Не он ли теперь чувствует себя в своей тарелке, отделившись, наконец, пусть и не полностью, от неродной Семьи путем создания свое собственной. Семьи, где честность на первом месте, где ни дня не проходит без споров именно по причине отличия каждого её члена, семье, которая не только кажется, но и является абсолютно безумной? Занзас превыше всего ценит свою гордость. Это то, чего не удалось отнять у него ничем – ни лишениями, ни проблемами, ни даже почти смертью. Гордость – его главная черта, идущая рука об руку с Силой. И теперь, когда кто-то посмел своими действиями и словами её запятнать, он просто обязан мстить. По-итальянски искусно и смертельно, раз за разом добивая полуживого врага, оставляя его в живых лишь для следующего удара. И пусть ему придется за это платить большую цену. Пусть. Он знает, что всему есть цена, и он готов рассчитаться с Судьбой за такой подарок. - Я все же не могу этого понять,- Тимотео качает головой,- Все для защиты Семьи, ты сам говорил мне об этом. - А, то есть ты тоже проникся верой в благое дело, которой бредит половина Альянса, верящая полубезумным Червелло? А, ну да, теперь я все понимаю – жизнь десятка хороших бойцов ведь ничто перед поставленной пред вами целью – снова собрать Первое Поколение Вонголы. Пусть с другими лицами и совершенно другой жизнью, но самих потомков, чистых кровью и разумом. « И да очистится мир, Во имя …» Занзас был не очень силен в молитвах, потому что в Бога он и так не верил, поэтому красивый монолог пришлось оборвать понятливым насмешливым фырканьем. Взгляд снова против воли упал на белобрысую макушку, с интересом маленькой лисицы выглядывающей из-за колонны. Лицо Сквало так и не сменило своего выражения – казалось, шок просто приклеился к его красивому узкому личику. Занзас отлично видел в этих вскинутых вверх бровях, в этом упрямо поджатом подбородке почти мольбу остановиться, но что-то внутри только разгорелось от одной только просьбы. Как в старые времена хотелось перечить желанием мелкого упрямого мечника, и делать все наоборот, просто чтобы позабавиться. И пусть сейчас он ходит по лезвию ножа, от этого ощущения становятся только ярке и захватывающей. Скариани захлебывается в адреналине, но его лицо не меняет лениво-безразличного выражения, только глаза блестят насмешливо. Тсуна чувствует эту насмешку даже не интуицией, ощущает будто свою, будто это он сейчас шагает по тонкому канату, грозясь сверзнуться вниз. А, в прочем, чем он отличается от брата в эти секунды? Исход их ждет один, что бы ни произошло. - Занзас, ты подписываешь себе смертный приговор,- голос Девятого становиться предупреждающим и холодным, и у Тсунаеши волосы на затылке встают дыбом от этого незаконченного предупреждения, а ноготки сами собой сильнее впиваются в грубую кожу ладоней, оставляя отметины в виде полумесяцев. «Ты подписываешь смертный приговор всем вам». Младший Вонгола почти не верит, что слышит эти слова от Тимотео. Это холодное придупредждение, это сталь в глазах и в голосе, эту мертвую совесть, погибшую под самым глупым предлогом всех времен и народов: «Так будет лучше для всех» Тсунаеши не хочет верить, в то, что видеть, не хочет даже видеть этого, но реальность ушатом холодной воды выливается на него вместе со звуком взводимого пистолета. Занзас чуть ухмыляется, и наводит пистолет на лоб отца, в ту самую точку, где видел маленький огонек. Не на этом старческом лбу исполосованном морщинами, а на гладкой коже десятилетнего мальчишки, этого Реты Савады, самого никчемного мелкого во Вселенной, с наивно распахнутыми глазами и мягкой улыбкой и слишком горькими слезами. Занзас не терпит излишней нежности, он выбил её даже из Дино, даже из этого мягкотелого ублюдка. А этот мальчишка больше напоминает псину, мелкую бродяжью псину, которой вечно чего-то не хватает. Скариани не хочет признаваться себе ни в чем, поэтому только тихо хмыкает, в последний раз ухмыляясь и матеря мысленно все ещё недвижно сидящего Сквало за тупоголовость и медлительность. - Прости отец, так будет лучше для всех. Уже готовый нажать на курок, он снова натыкается на проклятую борозду, единственный значительный изъян своего оружия, и сердце пропускает удар. Этого слабого, секундного замешательства хватает Тимотео, чтобы выставить трость вперед и, грозно нахмурив брови, прошептать. - Ты прав, Занзас, так будет лучше для всех. Занзас чувствует будто бы биение собственного сердца, но это не оно, а камень, в детстве так привлекший его, начинает медленно мигать, с каждым разом сокращая промежуток между яркими бликами пламени. Скариани не может двинуть ни мускулом, будто загипнотизированной опасной силой. Тсуна не выдерживает именно в этот момент. Все, долго сдерживаемое, вдруг вырывается наружу, слишком сильно натянутая струна, наконец, лопается и Тсуна почти с паникой и ужасом в глазах невероятно легко для своего тщедушного тельца отталкивает брата из зоны поражения, и даже встречается глазами с шокированным Девятым, криво ухмыляясь в ответ. Лучше уж так. Тсунаеши закрывает глаза, слишком быстро, чтобы даже попытаться сделать свой вид спокойным и уже готовиться почувствовать на себе всю силу легендарной техники Джотто Примо Вонгола. Но холодно не становиться. Столько раз прочитав об этом, Тсуна почти уверен, что должно быть зверски холодно, но ничего не происходит. Только руки будто бы горят от противоестественного жара, чуждого ему, все же заставляя слезы покатиться по впалым щекам и закусить губы. Тсуна не понимает, что это, но упрямо стоит, веря в то, что он, наконец, смог сделать для брата хотя бы крупицу того, что он сделал для него. Но его отталкивают, и он больно ударяется о пол, распахивая застеленные слезами глаза, и невероятно открыто глядя на брата. Занзас ловит этот взгляд, не удивленный полнотой эмоций в нем и мягко улыбается брату, протягивая к нему руку, будто желая потрепать по вихрастой макушке. Все, кто только ни знает об этом инциденте, уверены, что Занзас навсегда замер таким, каким и был – с выражением ярости, жажды крови, поднятыми и взведенными пистолетами и едва сорвавшегося с тонких губ обещания мести. Но только некоторым известна настоящая картин, которая открывает Скариани со стороны, никогда не показанной им – он навсегда замирает с успокаивающей улыбкой на губах и в хитро прищуренных глазах, с протянутой к призрачной фигуре рукой. Создается ощущение, словно сейчас он сделает новый шаг и поймает чужую фигурку, но этого не происходит. Толстый, будто в насмешку идеально чистый и абсолютно прозрачный, слой льда покрывает все тело юноши, не позволяя ему двинуться с места, и, наконец, успокоить кого-то. Тсуна дрожащей рукой касается льда, как раз в том месте, где находится протянутая рука. Другой рукой он прижимает к себе упавшие прямо у его ног Х-пистолеты, и не выдерживает. Слезы сами катятся по щекам, глаза, на миг ставшие такими яркими, тускнеют, покрываются ещё более плотным слоем льда, что уже нельзя точно сказать, какого цвета глаза у парня. Он будто слепнет, но все равно остается зрячим, продолжает видеть эту картину и безудержно рыдать, захлебываясь соленостью слез и собственными не вырывающимися из груди выдохами. От хрипит, почти воет от боли, всего на миг переводя взгляд на Тимотео. Тот не смотрит ни на него, ни на Занзаса, медленно выходя из огромных дверей залы. Тсуне чудится, будто он слышит тихое бормотание. - Так будет лучше…