Путь в бездну.

Настроение было ностальгическим. Тсунаеши сидел, поджав под себя ноги, в огромном кресле Занзаса, в котором даже сейчас, спустя почти четыре с половиной года, выглядел комично маленьким, и складывал на столе домик из карт. Благодаря особому умению Пламени, карты двоились и троились в руках, поэтому из одной колоды у Тсунаеши уже получился огромный замок с разнообразными башнями, своими размерами занимающий весь стол. Тсуна скрупулезно складывал, сидел над одной картой минуты по две, но не позволял своему строению развалиться. У него был задний двор, четыре башни на краях стола и стена, соединяющая их. Внутри красовался маленький карточный замок, архитектурно выполненный труднее, чем обычная пирамидка из детства. Не то, чтобы Вонголе приносило удовольствие вся эта игра, и чтобы он был прямо-таки заинтересован в этом деле, совсем нет. Но эта старая игра вызывала какое-то хотя бы призрачное умиротворение, которое ему обязательно понадобится сегодня. Нужно было как-то обуздать свое настроение и волнение, чтобы не пялиться каждые три минуты на лакированный титановый чемоданчик, лежащий на кофейном столике. Чтобы перестать думать, зачем этот чемоданчик ему нужен, и перестать повторять себе, что он понадобится обязательно. Хотелось немного затуманить себе мозг, чтобы забыть, но этого делать тоже нельзя. Туман понадобится ему для другого. Мармон, явно решивший подыграть его ностальгическому настроению, тоже сидел рядом, снова пересчитывая свои тихо шуршащие стопки зеленных долларов и цветастых евро, и шептал себе под нос разрозненные цифры, тонкими пальцами двигая купюры в сторонку. Бельфегор, единственная лишняя в этом действе фигура, тоже сидел на диване, и удивительно ровно заносил в тетрадь только одному ему и Мармону понятные цифры, и крутил в руках карандаш, как раньше крутил стилеты. Их у него отбирали до самых заданий, потому что недавно принц повадился резать себе вены. У него вообще стало ещё меньше ниточек к этому миру, чем к тому, другому, и теперь он стал напоминать сумасшедшего ещё больше, чем раньше. И если тогда это был чудесный черный пиар, игра на публику, дрожавшую в его присутствии, и вызывавшую уважительные улыбки знающих тайну, то теперь бывшие доверенные только горько улыбались, с некоторой болью слушая, насколько чаще Бель начинал говорить о себе в третьем лице, и насколько странной стала его улыбка. Его нервирует темнота, и он не спит иногда неделями, сидя на каких-то препаратах, о которых Тсуне думать немного тошно, хотя сам он почти напичкан подобным – шрамы на теле от экспериментов подтверждают это. Бельфегора не жалко, он ведь сильный, иначе не был бы Принцем-Потрошителем, но за него немножко страшно, потому что Вонгола остро ощущает его настроение, его желания и предпосылы к его поступкам, и хотел бы, чтобы и половины из этого не было. Радует одно – рядом с Вайпером он становится совсем привычным и таким же, как раньше, улыбается только саркастично и шипит только иногда, когда слишком смешно и забавно, или когда это раздражает других. Рядом с иллюзионистом он выглядит спокойным и даже умиротворенным, особенно, когда ему удается урвать кусок от личного пространства Аркобалено и коснуться его хоть пальцем. Сквало презрительно фыркает на такие потуги, когда замечает их, Леви привычно молчит, предпочитая не замечать, Луссурия тонко и понятливо улыбается, но только Тсунаеши действительно знает, почему так происходит. Знает, и, признаться, лучше бы не знал. Его не расстраивает, нет, он не привык жалеть ни о себе, ни о других, но просто немного волнительно понимать, что кто-то разделил свой внутренний мир напополам, чтобы второй сбрасывал туда все то, что тяготит его, и при этом справлялся с внезапными всплесками безумия, просто сводя их на нет. Странно знать, что их как бы двое, но они близки, как близнецы, даже иногда делают одни и те же действия, посланные всего лишь одним мозгом. Тсуна бы такого единения бы не вынес, хотя с его эмпатическими возможностями это вполне выносимо и реально. Ему с головой хватает разрозненных чувств разных людей, даже поверхностные ощущения иногда заставляют мучиться от головных болей и валится от усталости, когда в угоду заданию надо прочесть кого-то глубже. Знать какого-то человека абсолютно всего, полностью, до последней едва мелькнувшей мысли – больно, и он смутно всего лишь предполагает, как себя ощущает Вайпер, не получая ничего такого взамен. Бороться приходится не только с психиатриескими расстройствами Принца, но и с самим собой, не надеясь получить помощи, потому что состояние у парня и так шаткое, его нельзя ухудшать. И Тсуна бы вряд ли так смог, сколько бы его не натаскивали сначала Верде, потом добрые тюремщики Бермуды, он бы просто свихнулся от такого количества чужих чувств, которые надо отделять от своих педантично, бесстрастно, давить то те, то другие. Похоже, он даже понимает Кавахиру и его выбор достойных. Справедливый справедливо выбирает только тех, кто сможет перенести все в этой жизни. Он знает их судьбы наперед, и ему нужны только те, кто со своей судьбой справляются. Последняя карта невесомо ложиться на две предыдущие почти не шатаясь, и Тсуна смотрит на законченное строительство, совсем не радуясь его окончанию. Спокойно поднимается с кресла, и подходит к столику, сплетая тонкие пальцы на ручке чемоданчика, и берет его в руки прежде, чем Туман и Ураган поднимают на него головы. Серые глаза снова не закрыты челкой, теперь Кавалинни разрешает любому желающему смотреть в королевские глаза, и только одна светлая прядь падает на лоб, не забранная под привычный ободок. Тсуна мимолетом думает, что наверняка бы увидел в этих глазах мысли Вайпера, только они мутные настолько, что в них не видно самого Бельфегора, и это был ещё один бал в пользу помощи парню – никто не прочтет мыслей Вайпера, даже если очень захочет. На иллюзионисте все ещё его капюшон, и он не поднимает его никогда, сколько бы информации Тсунаеши ему не предлагал с самого детства, и теперь он знает, почему, и не требует ни за что. Хорошо быть знакомым не только со всеми Аркобалено, но и с маленькой подрастающей шаманкой, которая даже в своем нежном возрасте знает ответы на все вопросы. Просто эти ответы нужно научиться понимать, а у Вонголы с пониманием никогда проблем не было, иначе бы Юни не считала его равным себе, не стеснялась бы болтать на том непонятном языке символов и полутонов, который стеснялась использовать рядом с матерью или кем-то ещё, понимая, что будет не понятой. Тсуна был обычным совсем, но почему-то понимал все смыслы, вложенные в магические символы фраз маленькой шаманки без особого труда. Девочка называла его просто Знающим, и загадочно улыбалась, не давая и шанса на понимание именно этого, странного заявления. - Пора, - просто говорит он, получая в ответ два одинаковых молчаливых кивка. Он теперь часто молчат, особенно при разговорах друг с другом, ведь им и не нужно обличать мысли в слова, хотя другим странно, когда они говорят внезапно друг за друга или соглашаются друг с другом через секунду, хотя до этого у них были разные мнения. Даже Сквало передергивает, хотя он все прекрасно понимает. Они выходят из кабинета молча, не размениваясь на лишнее сотрясание воздуха, и тихо идут к подвалам, мельком замечая, как Дино вливает в Сквало очередную бутылку виски или на что ни уже там перешли. Кавалонне выглядит потрепанным и очень пьяным, но он явно ещё в своем уме и реагирует на окружающий мир адекватно, прекрасно зная, что ему нужно отвлекать Суперби от любых попыток выйти в ненужный момент. Его нельзя отправить на задание, как Грозу или Солнце, он вообще крайне редко отрывается теперь от бумаг, поэтому приходится пользоваться запрещенными методами. Сквало не спит, и не выглядит уж слишком выпившим, он даже сидит привычно ровно, будто у него даже вместо позвоночника – меч, но у него туманные глаза и говорит он тихо и с надрывами – явно уплыл далеко в себя, и ему сейчас плевать на окружающий мир. Тсуна слышит в его сбивчивой речи огромное нагромождение имени «Занзас» и совершенно не удивляется, лишь только усмехается уголком губ печально, думая, что скоро Сквало не будет думать о брате так много. Или наоборот, будет, но хотя бы в настоящем времени. *** В подземелье привычно холодно, а в нужной комнате все ещё стоит его кровать, и стол загроможден книжками, покрытыми слоем пыли. Рисунок, все так же покачивается без порывов ветра, теряя раз за разом кусочки сожженной части листка. - Мы его закрыли, когда ты уехал, чтобы не позволять себе отвлекаться от работы. Семью нужно было поднять со дна. - И как, помогло? Я имею в виду не отвлекаться на него? – мимолетом улыбнулся Тсунаеши, видя, что тоненькая дорожка от двери к ледяной страшной глыбе чистая, и едва ли не блестит от голубого освещения льдины. Тсуна хлопком включает свет, морщась от яркого света – морщиться теперь только он один, - и подходит к статуе, до боли вглядываясь в лицо брата, все такое же умиротворенное и спокойное. Он все ещё молод, все ещё выглядит на восемнадцать, а не на положенные двадцать два, и на его лице нет и тени морщин, которые есть даже на лице Тсуны, правда мелкие и уже почти совсем незаметные. У Занзаса, там, за льдом, все в порядке, он не знает, что вся его маленькая сплоченная компания едва не развалилась, что на счету у каждого минимум одна попытка самоубийства, но никогда не доведенная до конца. Ему не известно, что у всех у них волосы почти седые, что они на своих плечах вытащили себя из дерьма, и что в больничном крыле лежат два трупа, которые никто и не думает отсоединять от иллюзорной попытки оживить. Ему не известно, что все это из-за него. Тсунаеши устало выдыхает и ставит чемодан на стол, расщелкивая застежки, но не откидывая крышку, и поворачивается к иллюзионисту и сидящему рядом на офисном стуле Бельфегору. Ураган крутится на стуле вокруг своей оси без страха, что закружится голова, и едва заметно шевелит губами, что-то напевая. Кажется, в них нет ничего взволнованного, они ничего от него не ждут, просто стоят рядом. - Вайпер, - Вонгола начинает говорить внезапно, на пятках поворачиваясь обратно к ледяной глыбе, и хрустит пальцами, запуская вторую руку в каштановые волосы. Краска лежит на удивление хорошо, спасибо легкому закрепителю цвета, изобретенному им с Верде, и совсем не кажется краской. Волосы всего на пару тонов темнее, чем были на самом деле, но лучше так, чем дать брату понять, что с его волосами было на самом деле, и какого цвета они были прежде. Привыкнуть, что в них больше нет, и никогда не появится снежно-белых прядей трудно, но Тсунаеши делает это, кажется, без особых усилий. - Я слушаю, - спокойно отвечает Аркобалено, понимая, что иначе ему ничего не скажут, и тоже подходит к замороженному Боссу, ловко огибая его замерзшую фигуру взглядом. Бельфегор на заднем плане продолжает бездумно крутиться на стуле, потому что для него посещение комнаты уже ничего не значит. - Ослабь мою восприимчивость к боли. Слова звучат набатом, потому что Эспер понимает весь смысл сказанных слов тут же, но не решается уточнять, потому что все и так ясно. По вытянутой в струнку фигуре, по сжавшимся кулакам, по угловатойпозе, по решительно вскинутому маленькому подбородку. Весь вид парня говорит о решительности и бесповоротности принятого решения, и о том, что он сделает то, что от него требуется, даже если иллюзионист откажется. Сказать, что Туман не догадывался – быть либо идиотом, либо идиотом наивным. Тсуна не казался ни одним и другим, поэтому сразу после своих слов он не пустился в объяснения, прекрасно зная, что уж Вайпер-то понимает. Он понимал. Даже слишком хорошо понимал, а в голове, как назло, всплывали не самые приятные воспоминания использования этой техники на ком-то кроме себя. Сам он может жить на ней бесконечно долго, главным образом именно это помогает ему пользоваться пламенем вразрез Проклятию, но использовать это на других он считал немного жестоким, хотя и в полной мере знал значение слова «жестокость». Для него не было жестоким убить кого-то или пытать, но казалось странным желание пытать самого себя. Тсуна знал, что делает, во всяком случае. Знал ведь? - Хорошо, - иллюзионист неслышно подплыл к парню, и взял его руки в свои, зная, что ему нужно делать. Нажав на несколько точек на руках, иллюзионист что-то прошипел о мизерном количестве испытываемой боли, получив в ответ насмешливое, и больно бьющее по ушам «опыты». Поверить в то, что Тсунаеши согласился на работу с его полубезумным «другом по несчастью» и по своей воле стал подопытной крысой Верде было все ещё трудно, но красноречивые шрамы от игл, так и не сошедшие, и шрамы говорили об обратном. Радовало лишь одно, позволяя злорадствовать – Бовино досталось не меньше, ровно такая же половина. Неприятно саднило на краю сознания ещё то, что на это он пошел только и исключительно ради Занзаса, и сейчас продолжал безумствовать только ради него. - Тело не чувствует боли, Тсуна. Совершенно, - для проверки порезав парню палец и не заметив на его лице изменений, замечает Мармон, отпуская тут же напрягшиеся руки. Парень все ещё стоит в сторону, и мимолетом прижимает к губам кровоточащий палец, вызывая у иллюзиониста небольшую каплю удивления. - Поэтому не смей подходить, ладно? Ты сам сказал – тело не чувствует боли, -странно отзывается парень, мимолетом напоминая о манере разговора другого человека, у которого за такими словами обычно следовало успокаивающее «все хорошо», - Поклянись мне. - Клянусь, - тут же эхом заявляет Бельфегор, останавливая свое бессмысленное занятие и глядя пустыми глазами прямо на фигурку парня. Вонгола кивает и подходит к ледяной клети, которую просвещенные насмешливо назвали «Колыбелью» и кладет на неё руки, прикрывая глаза, чтобы легче сосредоточится. Выпустить и разделить, выпустить и разделить, выпустить и разделить. Слова набатом бьют в болящей голове, и Тсунаеши глубже уходит в себя, отстраняясь от чужих мыслей, от своих навыков, от всего, кроме гудящего внутри тела пламени, мягко лижущему прижатые ко льду руки. Он не открывая глаз, видит, как колышется рядом рыжее пламя, облизывая застывшее внутри тело, с рыже-красным ядром внутри, как оно не дает ему шевельнуться, и превращает его попытки выпустить пламя в собственное пламя, и не меняет формы, даже не насыщаясь этим. Вонгола в полной мере может рассмотреть теперь «ледяной огонь» и ещё больше уверяется в собственной безумной теории, и ещё больше верит в свое решение, напрягаясь ещё сильнее, отделяя одно пламя от другого. Облако никак не хочет отделаться от Неба, полностью растворяет его в себе, но не разрушает его структуры, и Тсуне приходится бороться с этим по крупицам, и, получая маленькую победу, тут же получать порцию горящей боли в сосредоточие пламени – в ладони. Кажется, он положил их прямиком в горящую печь или в добела разведенный огонь в камине, и руки хочется тут же отодрать, но он, сжав губы и зубы, терпит, зная, что это небольшая цена за то, что он получит в конце. Брат становиться на маленький шажок ближе, а руки горят от боли, но Тсунаеши не кричит. Вайпер немного шокировано смотрит на легкое обволакивающее рыжее пламя, не веря своим глазам. Это одна из тех ситуаций, когда ты знаешь, что возможно, но все равно не веришь ни глазам, ни мозгу, потому что Вонгола с этими рыжими огоньками смотрится как-то сюрреалистично, будто из другой Вселенной, совсем не отсюда. Пламя пляшет на его маленьких ладошках, и иллюзионист смотрит на это настолько долго, насколько может, пока в его иллюзорных глазах не начинают плясать точки и голову не прошивает осколок боли, впиваясь в мозг, и Эспер чувствует всколыхнувшиеся от пламени волосы, и секунду не может понять, что это за пламя, пока не задыхается от непривычного, виноватого и совсем не гармоничного пламени Неба. Его тело будто бы прошивает виной и чужеродной, лишней, чужой болью, заставляя горло сжаться в спазме, а на глазах собираются капельки слез. В голове шокировано шипит о слезах Бельфегор, и Мармон почти видит, как тот яростно трет свои щеки, чтобы избавится от лишней влаги. Тсунаеши не плачет, его волосы всего лишь взлетают и путаются, как от сильного порыва ветра, а руки начинают гореть сильнее, и только сейчас Вайпер замечает, как сильно и жестко юноша сжимает губы. Крик с них срывается внезапно. Совсем внезапно, когда чужое Пламя уже порядком переполняет комнату, и растворяется, не найдя себе пристанища, после того, как Мармон копит себе достаточное количество и обращает его в свое, заполняя себя чужой силой, и скапливая её на всякий случай. Чужая вина больше не давит на виски, не пробивает тело болью, и слезы уже не текут. А вот крик заставляет крупно вздрогнуть, и едва ли позорно не свалиться, от шока и ужаса, хотя на своем-то веку Туман повидал бесчисленное количество боли, и только что избавился от влияния концентрированной вины. Тсунаеши не кричит, орет и воет, как дикий зверь, загнанный в ловушку. Из его глаз светлыми, ярко блестящими в оранжевом пламени, дорожками текут слезы, одна за другой капая на пол, а рот раскрыт в болезненной букве «о», и голос звучит будто бы на записи, потому что ни капли не затихает, и давит-давит-давит на барабанные перепонки. Это страшно, это звучит тоже страшно и пугающе, и Мармон впервые не может подавить в себе это чувство, смешанное ещё и с удивлением, ведь он уверен в своих способностях, и тело Тсунаеши действительно не ощущает боли. Ещё один вариант больно бьет по мозгам волной злости от Бельфегора и Вайпер покорно принимает его обиду и злость, разделяя её. Принц злиться не столько на него, сколько на Тсунаеши и самого себя, ведь он-то тоже обо всем догадывался, и понять мог бы и раньше. Тсунаеши продолжает выть от душевной разрывающей боли, а его руки, словно в дешевом фильме, трескаются, как фарфоровые, и начинают крошиться от пальцев. Крик не поднимается выше, звучит монотонным воем, и все ещё придавливает собой к полу, не позволяя шевелиться, и Вайпер впервые понимает, что не может справиться с такой ментальной силой, с таким рвущим ударом, и все что он может – это только закрывает свои ментальные каналы, исключая любые физические действия, и то же самое делает с Бельфегором, про себя как бы зная, что Тсунаеши на это и намекал. Пальцы исчезают медленно, будто сжираемые собственным пламенем, а лед уходит быстрее, будто бы наперегонки с маленькими руками. Когда пальцы полностью растворяются, освобождаются от плена ноги Занзаса, и они мягко стоят на полу, пока рядом плавится лед на протянутой руке. Широкая, большая и смуглая рука, покрытая черными шрамами находится всего в сантиметрах от фарфоровой бесцветной и расходящейся на крошки рукой, и если бы пальцы на этой ручке ещё были, они бы обязательно соприкоснулись. Когда Занзас освобождается ото льда полностью, и безвольным мешком падает на пол, его ловит Тсунаеши, придерживая его руками, но не ладонями. Ладоней нет, до самой косточки запястья, и края раны горят, обожженные, но Тсунаеши и правда не чувствует боли. Он осторожно кладет старшего брата на пол, и подходит к столу, садясь на колени, и открывая верхнюю крышку зубами. На бархатном покрытии, мягко играя ровными литыми боками из непонятного черного металла, пылают две ладони, перчатками доходящие до запястья. Руки точно повторяют размер и аккуратность пальцев Тсунаеши, будто вылитые из этих же рук, и Мармону это даже не кажется странным. Механизированные руки, тоже лежащие в наборе, вмиг оживают и хватают протезы, притягивая к себе одну из рук Тсунаеши. Комната озаряется механическими звуками, и из чемоданчика льется мягкий зеленый свет, из которого лоскутами проявляется небритое и помятое лицо Верде, который тут же отбрасывает какой-то шприц в сторону, подъезжая на стуле к экрану. - Получилось, Тсуна? – Верде обеспокоенно рассматривает серое лицо парня, а тот в ответ криво улыбается и машет остатком руки, который тут же перехватывает механическая рука и надевает на остаток запястья. Огромные шипы с тихим шипением протыкают мягкую плоть, и Мармон краем уха слышит хруст костей. Тсунаеши все ещё не чувствует боли. - Ты смог…Черт возьми, Вонгола, ты реально смог! – тихо и восхищенно шепчет ученный и Туман впервые видит такое выражение лица у Грозы Аркобалено. Тот не сияет, как при очередном эксперименте, не напевает что-то под нос, он смотрит на парня с восхищением и уважением, и от этого Мармона немного передергивает. А ведь он думал, что видел уже все. Но этот день определенно перевернул его понимание о мире. - Верде, а там у Занзаса…Шрамы от пламени…Так и останутся? – тяжело спрашивает Тсунаеши, делая паузу перед каждым словом, и смотрит он только на свои черные теперь ладони, слабо шевеля ими. Руки поддаются на каждое действие, и Тсуна никак не может перестать играться. Верде молчит несколько минут, что-то набирает на ноутбуке, и качает отрицательно головой, собираясь что-то сказать, как на экране появляется ещё один человек, которого Вайпер раньше не видел. Парень, на вид помладше Тсунаеши, с интересом смотрит на него, склонив голову в сторонку. Он несколько раз моргает одним открытым глазом, а потом лениво тянет, перегоняя леденец из одного уголка рта к другому. - Так и останется. Станет немного поменьше, почти не заметно, только на лице несколькими пятнами, но когда будет злиться, проявится снова ровно в тех же местах, - немного помолчав, добавляет, - это ему в напоминание, что четыре года не прошли впустую. Поймав непонятный взгляд от Тсунаеши и его легкую улыбку, неизвестный исчезает, и Верде, несколько минут ещё посмотрев на Тсунаеши, показывающего ему работу протезов, исчезает тоже, и чемоданчик закрывается, а Тсуна устало поднимается с пола, кряхтя. Вонгола несколько секунд стоит, смотря на них обоих, а потом подходит к брату, садясь рядом на корточки и укладывая руки на колени. Он проводит металлической, и наверняка холодной ладонью по голове брата, ероша его и так беспорядочно лежащие волосы, убирает пряди с лица и грустно улыбается, убирая руки. - Отнесите его в больничное крыло,- кивает он Хранителям, и достает из кармана перчатки. Белые лайковые перчатки, и надевает их поверх черных протезов рук, совершенно спокойно, будто отрепетированным движением. Когда металл исчезает за перчатками, Мармону даже кажется, что это обычные руки, настолько легко двигаются пальцы, совсем как настоящие. Но Туман умеет не обманывать себя, и знает, что это на самом деле, о чем ему напоминает насмешливо-злой голос Бельфегора в голове. - А ты куда-то собираешься, Уна?- интересуется Бель, закидывая Босса себе на плечо, и с удивлением осознавая, что он абсолютно легкий, как какая-нибудь пушинка. Тсунаеши смотрит сначала на него с братом на руках, потом на Вайпера и внезапно улыбается, прикрыв глаза. Улыбка кажется веселой и умиротворенной, но, опять же, иллюзионист не умеет себя обманывать, и другим не дает. - Когда Занзас проснется, вы все поймете,- загадочно хмыкает он, и первым выходит из комнаты, на ходу взмахивая полами нового черного плаща, лежащего только на его узких плечах. В эту секунду Эсперу кажется, что он замечает кандалы на тонкой лодыжке, но принимает это за глупую игру фантазии. Но ведь он не умеет себя обманывать?...