Не тот Уизли

После обеда в Большом зале привычный шум будто надорвался и разошёлся по щелям: кто-то потянулся в библиотеку, кто-то — на улицу, кто-то — в общие гостиные, где уже начинались первые торги за «кто с кем пойдёт смотреть, как кидают имена в Кубок». Воздух всё ещё пах жареным мясом, тёплым хлебом и мокрыми мантиями — дождь продолжал держать школу в сыром кулаке. Близнецы Уизли исчезли почти сразу — как будто растворились между лавками и дверями, оставив после себя только шлейф шёпота и неприятно бодрое чувство: они что-то задумали. Бри (или Габриэлла, если строго по журналу) подхватила сумку и, хмурясь, отправилась искать Гермиону. Если кто и мог перевести «Уизли на свободе» на человеческий язык — так это она. Гриффиндорский стол она нашла по голосам ещё до того, как различила лица. Три знакомые головы склонились над чем-то — Гарри и Гермиона говорили быстро, чуть наклонившись друг к другу, а Рон, как обычно, совмещал разговор с героическим поеданием всего, что не убежало. Рядом сидели Джинни и Невилл. Джинни, с блестящими глазами, то и дело косилась на зал — туда, где по слухам скоро поставят Кубок. Невилл выглядел так, будто мечтал исчезнуть вместе с близнецами, только без их энтузиазма. — Привет, Бри! — громко окликнул Рон, махнув рукой так, что крошки полетели на скатерть. — Привет, Габриэлла… — застенчиво добавил Невилл, будто боялся произнести лишнюю букву и вызвать взрыв. — Приветик, — улыбнулась Бри и уселась рядом, привычно чувствуя, как на неё вежливо «делают место», как на человека, который сейчас задаст вопрос важнее всех домашних заданий. Она огляделась, словно близнецы могли материализоваться между кубком с соком и миской с яблоками. — Не видели Фреда и Джорджа? Понятия не имею, куда они запропастились! — Хотел то же самое сказать, — пробормотал Рон с набитым непонятно чем ртом. Он жевал так старательно, будто от скорости жевания зависело будущее магического мира. — Нет, — ответила Гермиона, даже не подняв головы от своих заметок. — Пропали куда-то сразу после обеда. И хватит пихать всё в рот, Рональд. Подавишься. — Вот хорьки, — с чувством сказала Бри. — Ладно. Спасибо и на этом. Она уже поднялась из-за стола, когда её окликнули — голосом, от которого в позвоночнике у многих возникал рефлекс «не поворачивайся, вдруг пронесёт». — Эй! Грязнокровка! Бри замерла на полшага. Ненавистные слова в этом месте, в этом зале звучали особенно громко — как скрежет ложкой по стеклу. Она медленно обернулась. К ней шёл Малфой — ровно, уверенно, с привычной свитой. Пенси Паркинсон, вытянув губы, словно специально тренировалась выглядеть максимально неприятно. Крэбб и Гойл — два камня, которым очень хотелось быть людьми. Малфой окинул Бри взглядом с тем скучающим превосходством, которое он носил как фамильный герб. — Тебя, кажется, Габриэллой зовут? — протянул он. — Что за странное имя. Бри прищурилась и улыбнулась — холодно, точно, как ножом по льду. — Малфой. Ты — хорёк. — Она чуть наклонила голову. — Сколько лет учишься, а память как у упыря. Не можешь даже имя нормально запомнить? — А ему незачем знать твоё имя! — пискнула Пенси, сразу же влезая, как всегда, раньше здравого смысла. Бри медленно перевела на неё взгляд — так, будто оценивает экспонат в музее глупости. — О-о-о… надо же, Малфой, — протянула она. — Забыла, что ты с собой животных носишь. Это твоя любимая зверушка? Как её там… свинорыл? Пенси вспыхнула, будто её облили кипятком. — А ну повтори, что сказала?! Бри даже не пошевелилась — только глаза стали темнее. — Слышишь? — тихо сказала она. — Я повторять не обязана. Ты и так всё поняла. И, не дожидаясь продолжения спектакля, развернулась и пошла прочь. За спиной ещё шипели, но Бри шла ровно и быстро: ЗОТИ пропускать она не собиралась. Новый преподаватель, новый год, новый Турнир — слишком много неизвестного, чтобы позволять слизеринцам воровать у тебя время. В класс Защиты она влетела в последнюю секунду, с раскрасневшимися щеками и мокрым от коридорной сырости плащом. Внутри пахло старым деревом, пергаментом и чем-то железным — будто воздух уже заранее намекал: сегодня будет не уютно. Бри скользнула на вторую парту, достала учебник, но пальцы её слегка дрожали — не от бега, а от предчувствия. В классе стояла та нервная тишина, которая бывает, когда взрослый в помещении не похож на привычного учителя. Дверь открылась. Профессор Грюм вошёл так, будто он не преподавать пришёл, а проверять, кто выживет. Глаз — один обычный, другой… тот самый — пробежался по классу, цепляясь за лица, как крючок. Он не улыбался. Вообще. Это было даже странно — после Дамблдора, который улыбался так, будто мир обязательно победит. Грюм молча прошёл к кафедре, потом резко развернулся. — Приветствую, — бросил он сухо. — Сегодня я не буду проводить урок по учебникам. Он с грохотом швырнул толстый том на пол — так, что несколько человек вздрогнули одновременно. — Я просто спрошу у вас пару простых вещей, которые вы должны были запомнить ещё с первого курса. Итак… — он сделал паузу, и эта пауза была тяжелее любого крика. — Не все заклинания можно использовать. Не все — применять. Какие заклинания запрещены? В классе кто-то тихо сглотнул. — Но как мы вам ответим, если их запрещено произносить? — робко пробормотал кто-то. Грюм повернул голову медленно. Слишком медленно. — Минус два очка Гриффиндору, — отрезал он. — Скажите спасибо своему коллеге. Итак. Кто скажет мне? Тишина. Такая, что слышно, как дождь стучит по стеклу. Грюм прищурился и вдруг ткнул в сторону Бри: — Вы. Мисс Коллинс. Бри поднялась осторожно. Сердце стучало в горле. Она чувствовала на себе десятки взглядов — и этот один, чужой, холодный, который будто видел насквозь. — Империо, — сказала она негромко. — Империо! — удовлетворённо повторил Грюм, словно это не слово, а ключ. — Верно. Он вытащил склянку. Внутри — жук, беспомощный, чёрный, блестящий. — Давайте используем это заклинание на простом насекомом. Палочка поднялась — и слово прозвучало снова, уже как удар: — Империо! Жук дёрнулся — и вдруг начал двигаться так, будто его мысли вырвали из головы и заменили чужими приказами. Он пополз к окну. Уперся в стекло и снова, снова, снова бился о невидимую преграду. Грюм наблюдал с хищным удовольствием. — О чём можно попросить эту жалкую малявку? — произнёс он почти весело. — А может… заставить его поползать по вам? Класс дёрнулся как единый организм. Палочка резко повернулась к близнецам. Жук оказался на носу у Фреда — прямо между глазами. Фред охнул так, будто к нему прицепили не жука, а дракона, а Джордж в ту же секунду попытался сбить его рукой, едва не перевернув собственные чернила. Грюм громко захохотал и только потом вернул жука обратно в склянку, будто это была шутка, а не демонстрация полного контроля. — Продолжайте, мисс Коллинс. Ещё одно? Бри сглотнула. Теперь слова ощущались как что-то грязное — как будто их нельзя выпускать изо рта, чтобы не испачкаться. — Круциатус, — выдавила она. — Отлично! — удовлетворённо сказал Грюм и снова подцепил жука. — Попробуем. — Круцио! Жук выгнулся, задергался. Писк — тонкий, почти не слышный, но от него по коже шёл холод. Он будто горел изнутри, и в этом было что-то настолько отвратительное, что Бри почувствовала, как желудок сжимается. Кого-то в классе явно замутило — слышно было, как кто-то резко вдохнул, как будто не хватало воздуха. Грюм снял заклятие так буднично, словно выключил лампу. — Ну что ж… вы уже поразили меня, Габриэлла… — протянул он и улыбнулся — плохой улыбкой. — А последнее? Самое страшное… Его взгляд метнулся к гриффиндорцу, тому самому, кто возразил в начале. — Вы. Порадуйте меня, мистер… — Джордан. Ли Джордан, — тихо сказал парень, глядя на жука так, будто тот сейчас — единственное живое существо, которому он может сочувствовать. — Мистер Джордан, — Грюм наклонился ближе, — какое третье непростительное? Ли побледнел. — Я… не знаю, сэр. Грюм выпрямился. И тогда это прозвучало — не как вопрос, а как приговор. — Авада Кедавра! Зелёная вспышка ударила — и жук рухнул неподвижно. По классу прошёл шёпот, почти единый, как вздох: — Гарри Поттер… — Заклинание смерти, — сказал Грюм, будто это просто определение из словаря. — Только один человек выжил после него. И не каждый волшебник способен его применить. Он доковылял до стола, развернулся и, влажно облизнув губы, произнёс почти лениво: — Вы все можете направить на меня палочки и сказать эти слова. Но сомневаюсь, что мне от этого даже насморк будет. Желающих не оказалось. Конечно. — Урок окончен. Все свободны. И только когда заскрипели стулья и началось движение, Бри поняла, что всё это время сидела, вцепившись пальцами в край парты так, будто дерево могло удержать её от падения. Уже который день самым популярным местом после уроков становился Большой зал. Люди приходили туда не потому, что хотели есть — а потому что хотели быть рядом с Кубком, даже если тот ещё не стоял перед ними. Кто-то — чтобы обсудить: бросать имя или нет. Кто-то — чтобы помечтать и примерить на себя славу. Кто-то — чтобы разглядывать новых учеников и ждать гостей из других школ, как ждут бурю: с любопытством и страхом. Обычно здесь было тихо — шепот, пергамент, шорох страниц. Но не сегодня. — Получилось! Мы сделали это! — разнеслось на весь зал так громко, что даже парочка портретов в дальнем углу приоткрыла глаза. Фред и Джордж стояли возле прочерченной линии — той самой, которую Дамблдор провёл, отделяя Кубок от всех желающих «быть взрослыми». Их лица сияли так, будто они уже получили тысячу галлеонов и личное рукопожатие министра. — Господа! — торжественно объявил Фред, расправляя плечи. — Дамы! — подхватил Джордж, и это прозвучало как начало циркового номера. — Сейчас мы кинем в Кубок наши имена! — Не получится, — не отрываясь от книги, сказала Гермиона. Её голос был спокойный, как холодная вода. Фред повернулся к ней с выражением «ты просто завидуешь нашему гению». — Почему это, Грейнджер? Гермиона подняла глаза и кивнула на линию. — Видите? Дамблдор сам её начертил. Неужели вы правда думаете, что сможете обмануть великого волшебника каким-то дурацким зельем старения? Фред ухмыльнулся: — В этом и прелесть. Оно дурацкое. Он на это точно не рассчитывал. Гермиона открыла рот — и закрыла. Иногда даже логика сдаётся перед чистым безумием. Бри стояла чуть в стороне. Она не вмешивалась — только сжала пальцы на ремешке сумки. Где-то внутри неё шевельнулся тот самый «расстроенный вздох», который появляется, когда понимаешь: сейчас будет больно, громко и публично. — Готов, Джордж? — Всегда, Фред. Они выпили зелье синхронно, как на репетиции, и одновременно перепрыгнули черту. На секунду — ничего. Секунда. Другая. И они бросили пергаменты в Кубок. Казалось бы — получилось. А потом воздух щёлкнул, как натянутая резинка. И близнецов с такой силой отбросило назад, что они пролетели метра три и рухнули на каменный пол. Зал ахнул — и тут же взорвался смехом. Фред застонал, поднимаясь, и нащупал у себя на лице… бороду. — О боже, — простонал он трагическим шёпотом. — Я старый! Это ты виноват! Джордж отползал рядом, уже тоже ощупывая щёки. — Нет, это ты придумал. Гермиона закрыла книгу с таким видом, будто хотела ею кого-то ударить, но сдержалась исключительно из гуманизма. Бри, несмотря на всё, не выдержала и фыркнула — тихо. Потому что иногда даже провалы Уизли выглядят как победа. Особенно если они с бородой.