Не тот Уизли

«Уже несколько дней меня лихорадит — не телом, а чем-то глубже. Мне нездоровится… или, вернее, мне грустно без причины. И эта причина так упряма, что прячется даже от меня самой. Откуда берутся эти тихие, таинственные влияния, что превращают счастье в уныние, а надежду — в отчаяние? Будто воздух, невидимый воздух, пропитан чем-то горьким: не ядом — нет, — а тонкой, терпкой тоской, которая липнет к коже, к мыслям, к дыханию. Я просыпаюсь радостной. В груди распирает желание запеть — как будто внутри меня вспыхнуло маленькое солнце. И я правда верю: сегодня будет хорошо. Завтра — тоже. Настроение держится, даже становится светлее, как будто к нему прибавили… надежду. Да. Надежду и ожидание — то самое щекочущее чувство, когда ты уверена: должно случиться что-то приятное. Ты ещё не знаешь что именно, но весь мир уже пахнет этим. И всё равно — стоит мне выйти к озеру, пройтись вдоль холодной, тяжёлой воды, услышать плеск о камни и шорох тростника… как я возвращаюсь расстроенная. Как будто дома меня ждёт несчастье. Как будто я сама несу его на плечах обратно в башню. Хотя нет. Не дома. Несчастье поджидает меня там — у Чёрного озера. Мне пора признаться. Хоть бы себе. Истинная причина моей лихорадки — симпатия. Глубокая, тягучая, упрямая симпатия к одному человеку. Такая, от которой стыдно не потому, что «нельзя», а потому, что внутри сразу становится тесно, больно и светло. Да, давно пора перестать себе врать. Я каждый раз без тени сомнения падаю в эти когтистые, холодные лапы — и называю это «прогулкой». Почему? Может быть, струя холода, коснувшись кожи, потрясла нервы и омрачила душу? Может, это облака, краски дня, меняющиеся оттенки воды, — всё это встревожило мысль? Нет. Это не ветер и не облака. Это человек сам с собой творит такое. Каждый день после уроков я иду к Чёрному озеру. Неосознанно. Ноги несут сами, будто знают дорогу лучше головы. Разум сопротивляется сердцу, пытается убедить: он не для тебя. Это не честно — разбивать пары. Не честно — убивать любовь. Не честно в первую очередь к нему. О Всевышний… им так хорошо. Эти объятия, поцелуи, взгляды, от которых у меня на языке стоит горечь, а в глазах — слёзы. Они так… прекрасны. Так правильны. Так очевидны. В этой битве разума и сердца нет победителя: силы равны. Я могу хоть каждый день приходить и смотреть, как Анджелина и Фред милуются, и каждый раз говорить себе: я смогу с этим жить. Но стоит мне вернуться в комнату — меня охватывает лихорадочное возбуждение, которое причиняет душе не меньше страданий, чем телу. Нет, это не тупое вожделение. Это другое. Будто в моей душе поселилась тысяча демонов, и все они рвутся наружу. Будто кто-то душит невидимой рукой — так медленно, так ласково, что становится страшнее. Будто ломаются шейные позвонки — и я даже слышу этот хруст… в тишине, между вдохом и выдохом. Кажется, я схожу с ума.

***

В «Трёх мётлах» было душно и весело — как всегда по выходным. Доски пола скрипели под толпой, у стойки гремели кружки, за окнами стекло дрожало от ветра, а внутри пахло сливочным пивом, мокрыми шарфами и чем-то сладким — как будто сам воздух здесь был липким от разговоров и смеха. Бри прошла мимо столика, осторожно удерживая свою кружку обеими руками, как будто от этого зависела её жизнь. И в этот момент — громкий, безжалостно точный голос Рона: — Хватит пялиться, ты что?! ВЛЮБИЛАСЬ В МОЕГО БРАТА?! Мир на секунду остановился. Бри почувствовала, как под кожей поднимается горячая волна — от шеи до ушей. И ещё хуже стало от того, что ответ прозвучал сразу, почти одновременно — как выстрел: — Кажется, да, — в унисон сказали Гермиона и Габриэлла. Бри замерла на шаге, будто её заклинанием прихлопнули к месту. Она медленно поставила кружку на ближайший свободный столик. Очень медленно — слишком аккуратно, слишком заметно. От этого внимание вокруг только усилилось. — Ты что-то сказала, Бри? — голос Джинни был одновременно удивлённый и… слишком заинтересованный. — Н…нет, — выдохнула Бри, и это «нет» прозвучало так, будто оно написано дрожащей рукой. — Мне… мне пора. Она сорвалась с места, будто за спиной загорелся пол. Ей казалось, что на неё смотрят все. Десятки глаз. В том числе — его. Главное — подальше отсюда. Всё… всё забудут. Скоро… скоро… Нет! Нет. Это ужасно. О чём ты думала, Бри? Хотя… кто не влюблялся? Кто не делал глупостей? Меня поймут… ой! Она так спешила, что врезалась в кого-то в проходе. Крепко. Настолько, что земля на секунду ушла из-под ног — и если бы чьи-то руки не подхватили её за талию, она бы точно рухнула. — Эй, Бри. Осторожней… — сказал Джордж. Его ладонь была тёплой даже сквозь ткань мантии. — Прости. Можешь меня отпустить, — торопливо сказала Бри, отстраняясь. — Я не упаду. — Точно? — Точно. Он не отпускал взгляд — в нём было слишком много наблюдательности для человека, которого все считают «вторым близнецом». — Так куда ты так спешила? Бри сглотнула. — Подальше от всех, — честно сказала она. Врать Джорджу было бессмысленно: он умел читать людей лучше, чем учебники. — А ты куда шёл? — К Фреду. Мы кое-что придумали, — он игриво подмигнул. — Что же? — … Он уже открыл рот, но Бри перебила: — Подожди. По правилам спора вы не должны шалить минимум месяц. Это условие Гермионы. Джордж усмехнулся — той самой «уизлевской» усмешкой, где дерзость смешана с азартом. — Нет, ты что-то путаешь. Она сказала: «если я увижу». А она не увидит. Он сделал шаг назад, будто вдруг вспомнил о срочности. — Э… Бри, прости, мне пора. Встретимся за десять минут до отбоя на поле для квиддича! И исчез — быстро, как тень. Бри осталась стоять с кружкой в руках и ощущением, что её втянули в какую-то воронку, где одновременно стыдно, страшно и… любопытно. Что ж. Придётся идти, — подумала она.

***

В спальне Гриффиндора Джордж лежал на кровати и смотрел в потолок, но видел перед собой не балки — а лицо брата. Он снова и снова прокручивал дневную ссору. Они никогда так не ругались. Никогда — до сегодня. «Ты говорил с ней? Почему ты никак не поговоришь? Ты ей… нравишься!» — кричал Джордж. «Так что тебе мешает её переубедить? Я же знаю, что ты её любишь!» — орал Фред в ответ, и от этого Джорджа хотелось ударить его, а потом обнять, а потом снова ударить. «Да то, что я думал, что ты перестанешь трепать ей нервы! Смените место встреч с Анджелиной. Она же каждый день туда ходит». «Анджелине там нравится. И какого чёрта, Джордж? Значит так: как объект её симпатии — я разрешаю тебе меня “отбить”. А если тебе это не по силам, братец, то уж изволите. Я всё сказал». «Ну и вали», — пробурчал Джордж тогда, но бурчание не заглушало самое главное: у него внутри было слишком много правды, чтобы молчать. Часы пробили десять. Звук разнёсся по башне ровно и гулко, будто сам замок отсчитывал момент, когда шутки заканчиваются. Джордж резко сел, упёрся ладонями в матрас и спрыгнул на пол. Он оделся быстро, почти грубо: рубашка, галстук, мантия. Плеснул на лицо холодной воды из кувшина — ледяные капли мгновенно отрезвили. Расчесал длинные густые рыжие волосы, откинул их назад, будто собирался в бой, а не на разговор. В гостиной было полутемно. Камин догорал, оставляя алые угли, и тени от них ползли по стенам. Джордж задержался на секунду у портрета, вдохнул, как перед прыжком. Сегодня всё изменится, — произнёс он про себя.

***

Поле встретило Бри пустотой и холодом. Здесь всегда было чуть иначе, чем у замка: ветер свободнее, не ломается об стены, не прячется в арках, а бьёт прямо в лицо — нагло и честно. Трава под ногами скрипела инеем, как старое стекло. Звёзды висели высоко, чужие, равнодушные — будто им вовсе не интересно, кто кого любит и кто кого ранит. Бри пришла раньше сама не понимая зачем. Будто её сюда позвали не слова Джорджа, а какое-то дурное предчувствие. Она топталась на месте, прятала руки в рукава мантии и ругала себя за то, что вообще согласилась. Что я тут делаю? Что мы будем обсуждать? “Вредилку”? Смешно. Я уже сама — вредилка. Ходячая. Когда шаги наконец послышались на дорожке, она выдохнула — и тут же напряглась: Джордж шёл один. — Ты один? — вырвалось у неё чуть резче, чем она собиралась. — Да, — спокойно ответил он, но спокойствие было натянутым. — Это проблема? Бри нахмурилась, и в этом нахмуривании было больше, чем просто вопрос. — Но как мы будем обсуждать… — она запнулась, — шалость без Фреда? Она произнесла имя как привычку. Как то, что давно живёт на кончике языка. И тут же пожалела: Джордж едва заметно дёрнулся, будто его ударили не словом — интонацией. Он помолчал. В темноте было слышно, как ветер гонит по трибунам сухой снег. И как Бри, сама того не желая, дрожит — то ли от холода, то ли от тревоги. — Бри… — начал Джордж и снова замолчал, будто у него в горле застряли все возможные фразы. Она ждала, что он скажет что-то обычное: шуточку, план, “а давай вот так”, как они всегда. Но Джордж стоял иначе — не как близнец-Уизли, которому всё по плечу. Он стоял как человек, который слишком долго держал внутри то, что нельзя держать без последствий. Бри попыталась сделать вид, что всё нормально: — Я замёрзла, — сказала она и даже заставила себя усмехнуться. — Пойдём обратно в замок. Договорим там. — Нет, — ответил он слишком быстро. Слишком резко. И шагнул так, что невольно перекрыл ей путь. Бри моргнула — удивлённо. — Ты серьёзно? Джордж, что происходит? Он посмотрел на неё так, будто выбирал: сказать правду или снова спрятаться в шутке. И, кажется, впервые выбрал правду. — Я… — он сделал вдох, — я устал притворяться, что мне всё равно. Она замерла. Сердце сделало то самое неприятное: ударило сильнее, чем нужно, и ушло куда-то в горло. — Притворяться? О чём ты? Он снял мантию и осторожно накинул ей на плечи — жест получился почти нежным, но руки у него дрогнули. — Ты дрожишь, — сказал он глухо. — И я не хочу, чтобы ты уходила сейчас. Не так. Она инстинктивно ухватилась за край мантии, но тут же сняла её, будто прикосновение стало слишком личным. — Джордж… — голос её стал тише. — Если это из-за “вредилки”… давай завтра. — Не из-за вредилки, — почти прошептал он. И вот тут Бри наконец поняла: это не встреча ради шалости. Это… что-то другое. — Тогда из-за чего? Он помолчал — и вдруг всё в нём выпрямилось, собралась воля, как перед прыжком. — Я хочу сказать тебе то, что ты, кажется, и так знаешь, — выдохнул он. — Я люблю тебя. Не как “друга”. Не как “смешную Бри, которая ставит нас на место”. Я люблю тебя по-настоящему. Тишина повисла такая, что даже ветер будто на секунду отступил. Бри смотрела на него и не могла подобрать лицо: то ли смеяться от абсурда, то ли плакать от того, как страшно ей сейчас. — Любишь?.. — голос сорвался на более высокий. — Джордж, это… это невозможно. И откуда мне было знать? — А письма? — выпалил он, цепляясь за последнюю надежду, за доказательство, что он не придумал всё один. — Я не получала, — быстро сказала она. — Я клянусь. И… Джордж, я… Она хотела сказать: я не такая. я не охочусь за вами. я не хочу разрушать. Но слова рассыпались. Джордж сделал шаг ближе — и вот тут случилось то, что было неизбежно: ревность, которую он держал годами, вылезла наружу и заговорила вместо него. — Тебе нравится мой брат, — сказал он тихо, но в этом тихом было зло. — Я вижу это. Я слышу это. Ты произносишь его имя так… будто оно у тебя внутри. Бри побледнела: — Это нечестно. — А мне честно? — сорвалось у него. — Чем он лучше? Мы на одно лицо, Бри. Только у него — всё. А у меня — вечное “рядом”. Он сам понял, что сказал лишнее, и от этого ему стало ещё хуже. Он смотрел на неё и видел не “цель”, не “спор”, не “сцену”. Он видел человека, который может уйти сейчас — и уйти навсегда. И тогда он сделал самый плохой выбор из возможных: решил не убеждать, а брать силой — хотя бы секунду. Он схватил её и поцеловал. Поцелуй вышел рваным, отчаянным — не красивым, не мягким, а таким, каким целуют, когда боятся исчезнуть. Он почувствовал её тепло — и на секунду это показалось победой. Но Бри мгновенно оттолкнула его так резко, что он едва удержался на ногах. — Не смей! — выдохнула она, и в голосе была не кокетливость, а настоящий страх. — Не надо любить его, Бри… — Джордж говорил уже почти ломаясь. — Я не выдержу. Я… я не отступлюсь. Мне конец, если ты… — Прекрати, — перебила она, и в этом “прекрати” было столько ярости, что воздух вокруг словно стал колючим. — Почему ты решил, что можешь распоряжаться моей судьбой?! Она шагнула назад — и голос её зазвенел, как тонкое стекло. — Разве я обязана кого-то любить только потому, что ты этого захотел?! Оставь меня. Слышишь? Оставь. Она развернулась и побежала по дорожке в темноту — быстро, глотая воздух, будто её догоняла не погоня, а собственные мысли. Отбежав на несколько метров, она всё же остановилась и обернулась. Джордж стоял там, где и был, — высокий силуэт на фоне чёрного поля, и в этом было что-то страшно одинокое. Бри на секунду прикусила губу — и тихо, почти шёпотом, сказала то, что ударило сильнее крика: — Рыжий дурак… И исчезла во тьме.