Не тот Уизли

Той ночью шёл дождь — мелкий, настойчивый, почти ласковый. Он не бил по стеклам, не хлестал, не требовал внимания. Он шептал. Шептал так, будто знал о тебе больше, чем ты сама, и потому имел право лезть в мысли. Этот дождь всегда внушал Габриэлле неуверенность — и, если честно, иногда даже страх. С детства она ему не доверяла. Вроде бы что плохого: прохлада в знойный день, свежесть, запах мокрой земли, обещание облегчения… Дождь умел говорить именно так — манить выйти наружу, раствориться в его шёпоте, поверить, что всё станет проще. Но маленькая Габриэлла слишком хорошо помнила, как после этого “проще” вдруг приходили дрожь, одиночество и странное ощущение, будто кто-то невидимый смотрит на тебя сквозь воду. Сейчас, спустя столько лет, она не забыла этот шёпот. Стоило закрыть глаза — и он тут же возникал внутри, будто крошечными пальцами кто-то барабанил по несуществующему окну. И вместе с этим возникало другое: неподвижность. Как будто тело превращалось в статую — сидишь на кровати, не двигаешься, смотришь в темноту и не понимаешь, почему не можешь просто лечь и уснуть. Это всё дождь, — утверждал разум, цепляясь за единственное объяснение, которое не пахло правдой.

***

За дверью было тихо. Тишина в замке особенная: она не пустая, а наполненная чужими шагами, далёким потрескиванием факелов и эхом, которое живёт в камне. Но этой ночью даже замок, казалось, затаился, уступив место шёпоту дождя — и он звучал почти как голос самой ночи. Потом раздались шаги. Не одинокие — парные. И голоса: двое взрослых, мужчина и женщина, тихо переговариваются где-то на лестнице, как будто боятся разбудить чужие судьбы. Дождь “улыбнулся”. Молния вспорола небо коротким белым лезвием — и на миг коридор снаружи вспыхнул, как сцена, где всё видно слишком ясно. Да-а-а… — будто шепнул дождь темноте. — Наверное, хорошо всё знать и наблюдать со стороны. Жаль, что они ничего не знают… хотя так даже интереснее. Тьма молчала. Тьма всегда молчит — она не любит выдавать себя.

***

Сегодня я всё же тебя найду. Мысль появилась у Габриэллы внезапно — как будто кто-то толкнул её изнутри. Она не успела бы объяснить, почему именно сегодня. Просто знала: если сейчас снова спрячется, снова “переждёт”, снова сделает вид, что ничего не происходит — она утонет в этом холодном, липком ощущении неопределённости. Ты был так… Ты был… Она оборвала сама себя, потому что каждое “ты был” немедленно тянуло за собой другое имя. Фред. И это имя всё ещё жило где-то на самом видном месте её сознания — как заноза, как привычка страдать, как удобная, заранее понятная боль. Она пыталась. Правда пыталась забыть Фреда. Простить Джорджа. Принять, что всё вышло… неправильно. И, кажется, старалась так отчаянно, что перестаралась: теперь её изматывала не только ревность, но и вина. И желание всё назвать своими именами. Надо просто найти его. Поговорить. Увидеть. Сказать — хоть что-то. Оставалось проверить только гостиную Гриффиндора. Если он и прятался — то там, где его привыкли считать “своим”. В тепле. В безопасности. В месте, куда можно уйти и не играть роль. Ты хорошо прячешься, милый… — подумала она и тут же вздрогнула от собственного “милый”. Хватит. Прекрати меня мучить. Тише, девочка, — ответил внутренний голос, такой же мокрый и тихий, как дождь за окном. — Если ты решила — иди до конца. Она ступала осторожно, почти бесшумно. Пол в гостиной Гриффиндора был тёплый от камина, но всё равно скрипел под подошвами — как будто жаловался. Огонь горел низко, спокойно, сонно; красные угли светились внизу, как раздавленные звёзды. И там, на диване, сидел Джордж. Он смотрел в камин так, будто пытался вычитать в огне ответ. В его позе не было привычной разболтанности. Плечи чуть опущены. Руки сцеплены. Взгляд неподвижный. Габриэлла поймала себя на странном: она никогда не замечала за ним такого внимания к огню. Как будто он всегда был движением, а сейчас стал тишиной. Сердце стукнуло — и стало тесно в груди. — Джордж? — позвала она тихо, будто боялась, что если скажет громче, всё исчезнет. Он вздрогнул — не сильно, но заметно. Повернулся. — А? — рассеянно. Потом взгляд сфокусировался. — А, это ты. Чего хотела? Слова грубые. И всё же в них было не отвращение — усталость. Такая усталость, от которой люди звучат жёстко, потому что иначе развалятся. — Я… беспокоюсь за тебя, — выговорила она, подходя ближе. — Ты не был на уроках, на обеде… Я повсюду тебя искала. Его брови поднялись — как будто это оказалось неожиданнее любой магии. — Ты волнуешься за меня? — Да, — ответила она почти раздражённо, потому что вопрос был глупый, а сердце — слишком честное. — А что такого? Он будто хотел сказать что-то колкое — привычное. Но не сказал. Вместо этого спросил, тихо, почти по-детски: — Но почему? И вот тут всё, что она репетировала мысленно, рассыпалось. Она присела рядом, слишком близко — и сразу почувствовала жар от его плеча, запах дыма и ткани, и то, как её лицо вдруг начинает гореть. У него были глаза цвета тёмного шоколада. Эти глаза часто смеялись. Но сейчас в них была ночь — и от этого они казались глубже, опаснее. — Потому что… — шепнула она, и горло пересохло. Ты мне нравишься. Простые слова. Ужасные слова. Спасительные слова. Он повернулся к ней — и оказался так близко, что между их губами осталось всего несколько миллиметров. Ей стало страшно поднять глаза, страшно вдохнуть, страшно пошевелиться — как будто любое движение разрушит нечто хрупкое. — Продолжай… — прошептал он не в воздух, а прямо ей в губы. Её сердце ударило так сильно, что ей показалось — он услышит. — …ты мне нравишься, — выдохнула она. — Я врала тебе. Себе. Ты всегда был… недоступный. А Фред… — она зажмурилась, будто имя обожгло. — Мне нужно было страдать. Я не знаю. Я несу чушь. Она боялась поднять глаза. Боялась увидеть насмешку. Боялась увидеть жалость. Но когда всё же посмотрела — он улыбался. Не той шальной улыбкой, которой он развлекал зал. А маленькой, тихой. Как будто на секунду стал собой. — В точку, — сказал он и очень осторожно коснулся её губ — робко, будто спрашивая разрешения каждым миллиметром. Этот поцелуй был совсем не таким, как их первый. Тогда — боль, ярость, срыв. Сейчас — осторожность, тепло, бережность. Как будто он понимал: одно неверное движение — и она уйдёт навсегда. Габриэлла не сразу ответила — не потому, что не хотела, а потому, что не верила. Но когда ответила… мир будто встал на место. У него оказались удивительно нежные губы — мягкие, чувствительные. В поцелуе не было победы, только признание: да, я здесь. да, я остаюсь. да, мне важно. Он длился, наверное, пару минут. Для мира — миг. Для неё — целая жизнь.

***

Она любила его. Сначала ей было страшно признаться в этом даже самой себе. Когда она была маленькой, она часто спрашивала у родителей: “Что значит — любить?” И они смеялись, папа крепче прижимал маму, мама улыбалась и отвечала: “Вырастешь — сама узнаешь”. Тогда ей казалось, что это уход от ответа. Теперь она понимала: они просто не могли объяснить словами то, что живёт не в словах. Она полюбила его — не одним ударом, а незаметно. Собирала любовь по крупицам, как собирают тепло зимой: из взглядов, из привычек, из смешных мелочей, из того, как он молчит, когда ему плохо. Она пыталась спрятаться за разумом. Разум, не умеющий любить, предложил “логичное решение”: придумать другую любовь. Любовь к его брату — яркую, удобную, понятную даже в своей боли. Но настоящая любовь всегда найдёт выход из самого хитрого лабиринта. Ей было хорошо просто сидеть рядом и смотреть, как горят дрова в камине. Как огонь дышит, как свет делает рыжие волосы ещё рыжее, как на его лице появляются тени — и от этого он кажется серьёзнее. — Бри, — ласково позвал он. — О чём ты так задумалась? Она посмотрела на него и улыбнулась — мягко, по-настоящему. — Помнишь, как ты впервые поцеловал меня? — вдруг спросила она. Он фыркнул, припоминая. — А-а-а… хочешь, чтобы я опять извинился? — Нет, — она покачала головой. — Я просто… вспоминала. И если бы тот день повторился, я уверена, я бы повела себя иначе. Ты признался мне, и… — И я, — перебил он, — задал самый идиотский вопрос в своей жизни! Он рассмеялся — громко, по-уизлевски, так, что даже камин будто встрепенулся. Она засмеялась вместе с ним, потому что смех вдруг снял с неё остатки напряжения. — Да нет… вопрос был… — она искала слово, — честный. — Детский, — добавил он, продолжая смеяться. — Детский и отчаянный. Она кивнула. — Но ты так серьёзно спросил: “Знала ли ты, что я тебя люблю?” И… кстати. Про какие письма ты тогда говорил? Его улыбка дрогнула — чуть-чуть. Как будто за шуткой на секунду показалась тень. — Да, именно так… — пробормотал он, глядя в огонь, а не на неё. — Не нашлось других аргументов. Просто вылетело. — Я тогда очень испугалась, — призналась она, потупившись. — Ага, ага, — закивал он нарочито. — “Это невозможно…” Он вдруг схватил её в охапку и прижал к себе так крепко, будто боялся потерять прямо сейчас, в тёплой гостиной, среди собственных воспоминаний. — А когда у тебя иссякли аргументы… — начала она, но он наклонился к её уху и прошептал, горячо и смешливо: — То я поцеловал тебя, а ты влепила мне ТА-А-АКУЮ пощёчину! — Это было машинально! — пискнула она и уткнулась лицом ему в плечо от стыда. Он отстранился и посмотрел так, будто искренне поражён. — Машинально? — Ну… я же извинилась почти сразу… — Ага, — протянул он. — Я помню этот день. Это было три месяца назад. Прям “сразу же”. Он сделал паузу и весело посмотрел на неё, ожидая, как она выкрутится. Она не стала выкручиваться. Просто потянулась и поцеловала его сама — коротко, уверенно. Он ответил сразу, будто ждал этого целую вечность. И ей снова показалось: ну не может быть так хорошо человеку на земле. Как будто в этом тепле есть какая-то ошибка, за которую сейчас придётся расплачиваться.

***

А где-то снаружи дождь продолжал шептать. И ещё кто-то смотрел. Да-а-а, — будто сказал голос ночи — насмешливый, ленивый. — Братец был прав: люди — странные создания. Ночь промолчала. Но, похоже, это никого не волновало. Сколько я на них смотрю… предсказуемые. Мужчинам в этом мире всегда приходится идти на хитрость, чтобы добиться расположения женщины. Голос стал тише — почти доверительным. Вот посмотри. Она ведь не подозревает, что в тот день в его руке была зажата колбочка. Ночь молчала упрямо. Знаешь какая? Угадай, почему она к нему пришла. Почему была такой… смелой. “Феликс Фелицис”. Где он только добыл его — вот вопрос. И после короткой паузы — уже без насмешки, почти тяжело: Видимо, сильно её любит. Или сильно боится её потерять. Дождь за окном шептал дальше — и в этом шёпоте теперь слышалось не обещание облегчения, а предупреждение.