Исход

Дома он приведет себя в порядок, спрячет все следы на шее под черной водолазкой, драные джинсы сменят черные и целые. Он замажет синяки под глазами, и долго будет снова пытаться улыбнуться себе в зеркале, что будет, слишком плохо получатся и при встрече улыбка окажется скошенной и фальшивой. Но она не поймет, она ласково зовет его «Шика-нии» и обожает сидеть у него на коленях. Её зовут Мираи Сарутоби, она его дочь и ей полтора года. Она больше похожа на свою мать, от отца в ней разве что форма носа. Шикамару обещал помогать с ее воспитанием, учить ее, помогать Куренай с деньгами и по хозяйству, и старается сдерживать свое обещание. Теперь два раза в неделю он проводит с ней целый день. Они играют, Шика учит ее каким-то простым вещам. Он любит ее, любит эти два дня в неделю, и ненавидит одновременно. Он каждый раз перешагивает через себя, из кожи вон лезет, что бы показать какой он хороший, а эту свою хорошесть он ненавидит. Время в их квартире летит незаметно и вот уже пора уходить. Он укладывает Мираи спать, рассказывая её любимую сказку, про отважного воина, пождавшего всех, она пока не знает, что ее любимая сказка об её же отце. Он долго разговаривает с Куренай на кухне, курит и всячески оправдывается, что все в порядке, в итоге она верит и отпускает его. А Шика еще час мерзнет под их окнами, а потом едет на кладбище. Сидит у его могилы, курит и молчит. *** Первый раз на его могилу он пришел спустя полгода после похорон. Шика положил пачку сигарет на надгробие. — Прости, что опоздал. — Он поджал губы и услышал чужие шаги. Это была Куренай в одном лишь черном платье, они какое-то время молчали, Шика сидел на корточках, а она стояла за его спиной. — Тебе не с кем больше играть в шоге. Ты ведь был его любимым учеником. Как стало одиноко, да? — вдруг говорит женщина. — Он учил меня и очень важным вещам и полной ерунде. Не только шоге. — Шика немного опустил голову. — Я совру, если скажу, что мне не одиноко. Но, пожалуй, я из поколения, которому необходимо повзрослеть. Я не могу вечно плакать. — Он потер щеку, — я вечно жаловался и старался увильнуть от своих обязанностей, а Асуме приходилось продолжать продвигать меня на верный путь. Я заметил это только сейчас. И ведь… — Шика замолчал на пару секунд, — он был очень странным учителем, и его иногда было сложно понять. Но он был самым крутым взрослым из всех кого я знал. Куренай улыбнулась, поглаживая уже довольно большой живот. — Теперь моя очередь. Когда этот ребенок родится, я стану защищать его. Поэтому мне бы тоже не помещало стать… крутым взрослым. Вы позволите помогать вам? — Шика поднялся и повернулся, улыбаясь, хотя чувствовал, что вот-вот пойдут слезы. — Да. Спасибо. — Куренай кивнула и тоже улыбнулась. *** Теперь каждый раз он вспоминал этот день. — Хоть тогда я и сказал так, я никогда не стану таким же крутым, каким был ты. Я ужасен. — Шика потушил сигарету и, поднявшись, поплелся домой. Усталость навалилась на его плечи с большей силой, переставлять ноги было еще тяжелее, и в этот день он ночевал в доме отца. *** Утро. Барабанящий по крыше дождь и ветер жаждущий ворваться в комнату. В какой-то момент даже начало казаться, что на улице рыдает женщина, потерявшая кого-то очень дорогого. Реквием по потерянному ребенку не иначе. Хотелось заткнуть уши, посильнее прижать подушку к голове, лишь бы не слышать, лишь бы в это утро быть глухим к чужим крикам и мольбам, лишь бы не будить собственных чувств. Вскоре стало тяжело дышать, пришлось скинуть одеяло и подушку, а самому подняться. Комната оставалась такой же, как и до того, как Шикамару уехал из отцовского дома, комната беззаботного студента, который спал на лекциях и делал кучу докладов за прогулы, комната полная одиночества и надежд. Он не был здесь полтора года, даже большая часть вещей осталась, так как он оставил их перед своим побегом. Выудив из рюкзака сигареты, брюнет закурил и открыл это чертово окно, на него полились капли дождя, но сейчас это было не важно. Размяв шею Шика, стал раздеваться, вечером ему было не до этого. Снимая вещи, он словно сдирал с себя чужую кожу, маску, которой он был для Куренай и Мираи и становился кем-то другим. Кем-то другим, но вновь не собой, Шика уже почти забыл то, кем он являлся на самом деле, отвратительное чувство. Затушив сигарету и выбросив окурок, он прошел в душ. Шум воды мало помогал заглушить мысли, но помогал хотя бы думать о чем-то ином. Смыв с себя все он остался голым и выжатым, кожу рвало и тянуло, словно он был пучком оголенных нервов, хотелось забиться в угол и не делать ничего, лишь бы было не больно. На выходе из ванной он задержался возле зеркала. Оттуда на него смотрел измученный взгляд двух карий глаз, синяки под глазами стали чуть меньше, но оставались, все так же, заметны, волосы отросли и были ниже плеч, шею, плечи и ключицы покрывали пошлые, яркие, кричащие следы от засосов и от зубов, такие же тянулись по внутренней стороне бедра. Шикамару не любил это отражение, но смотреть на него приходилось довольно часто. Зеркала, как и другие отражающие поверхности, ему не нравились, казалось, что они коверкают и выворачивают наизнанку то, что ты собой представляешь, другие люди ведь все равно видели его как-то иначе, не таким, каким он видел себя здесь. Зеркала были далеко не единственным, что Шика не любил, но выказывать свое недовольство ему было некому, поэтому о своей ненависти молчал, а иногда и забывал, до столкновения с этим объектом вновь. Шикамару вышел из ванны и вернулся в комнату, окно оказалось закрыто, а на полу разбросаны бумаги слизанные ветром со стола. Одев лишь черно-зеленые боксеры, он присел на корточки и стал собирать их, параллельно просматривая. Так в раскинутой куче, оказались письма и записки Асумы, которые тот оставлял для Шики по утрам или присылал с заданий, наброски, рисунки, листы с распечатанной информацией, какие-то записи и мысли. За рассматриванием всего этого парень провел несколько часов. Он зарылся в старых чувствах, строчках, словах и закорючках, ему казалось, что Асума обнимал его со спины, щекоча своей бородкой лопатки и плечи. Шика словно вернулся в то нежное, теплое время, когда Асума шептал ему нежности и горячо целовал в шею, он вернулся в те теплые руки и был готов остаться в них. Свернуться в клубочек, быть не собой, быть его котом или собакой, лизать его руки и радоваться его приходу. Защищать его женщин, Мираи и Куренай, быть там, где он жив и улыбается, где он таскает дочку на руках, а жену целует в висок и щеки. Быть там, только не собой. Только не в этом теле. Шика отбросил листы и закрыл глаза, их защипало от слез, а в груди закололо. Нет, эти мечты неправильны. Если бы такое было возможно, то оно должно было быть без него в любой форме. Он бы все отдал за то, что бы это стало правдой, что бы вернуть тот темный день, когда учителя не стало, переиначить, изменить. А лучше сделать, так что бы они никогда не встретились и не познакомились. Тогда не было бы всех этих чувств, переживаний и боли. Шика улегся на пол, закрыв лицо руками и тяжело вздохнул, стараясь не зарыдать. Он всю свою жизнь запрещал себе проявлять слабости, а чувства Шикамару считал главной человеческой слабостью, и со временем сотню раз в этом убедился.