За стеной Серебряного Ветра

Все кончается, мой друг, Разрывают кольца рук Свитые в тугую плеть Боль и сказка, свет и смерть. Мельница, «Мертвец»

*о*о*о*

Альдгрим сплюнул себе под ноги и поморщился. Песок скрипел на зубах и казался почти что горьким. И хотя он оседал всегда и везде — даже не просто песок, а скорее горячая песчаная пыль — легче от осознания этого неизбежного постоянства не становилось. Сколько Альдгрим себя помнил — вся его одежда, все тело и пожитки всегда были в песке. Тот забивался в самые потаенные и трудные места, заползал словно песчаная змея, и от этого не было никакого спасения. Как ни вытряхивай — все равно что-нибудь да останется. Но гаже всего было то, что золотые песчинки жглись. Только попробуешь вытряхнуть — тут же руки покроются красными волдырями, и потом как держать поводья? Так и приходилось терпеть мозоли на стопах от песка в сапогах и похрустывание во рту, когда ешь мясо. И ведь не выплюнешь — больше есть все равно нечего. Сидящий рядом Кадан потряс жгуче-черными вихрами, перетянул свою гриву шнурком и прищурился на бушующую за пределами пещеры бурю. — Как думаешь, когда она кончится? — Альдгрим в ответ только пожал плечами. Он не особенно любил разговаривать, а уж отвечать на глупые вопросы — и того меньше. Никто из них не знал, когда песок перестанет бушевать и уляжется вновь золотыми барханами наземь. Это могло и до следующего заката не произойти, а могло произойти в следующее мгновенье. Черная буря — страшно непредсказуемое явление. — Скорее всего с восходом прояснится, — жмущийся к стене Шакал ненавидяще посмотрел в сторону выхода и закутался в плащ. Ночь опускалась на Золотой край быстро, и с ней приходил холод. Альдгрим поежился и толкнул Кадана в бок. У того уже руки покрылись мурашками, а он все продолжал и продолжал пялиться на темное небо, словно не в силах был оторваться. — Смотри, — улыбнулся в ответ мальчишка. — Твой сокол назад летит. И как он вообще выживает здесь? — Альдгрим не стал отвечать, только рукой махнул, глядя на приближающуюся к пещере точку, и процедил: — Оденься. Такая привязанность к своему возможному сопернику совершенно его не радовала, но делать было все равно нечего. Оставалось только надеяться, что у самого Кадана рука не дрогнет его зарубить, если они окажутся когда-нибудь на одной Арене. А, по правде говоря, Альдгриму ужасно этого не хотелось. Он предпочел бы, чтоб его самого или же мальчишку убил кто-то другой. Караван Проклятых был дурной компанией, но выбор невелик. Когда ты — часть разрушающегося края, издыхающей цивилизации, ничего другого как-то не остается. Странствуй по пустыням, спи под открытым небом, пои чужой кровью землю… Красивая легенда про Арену, пожалуй, давно себя изжила, и от нее осталась, собственно, только сама арена. Огромный каменный пьедестал, отшлифованный песком и возникающий прямо под ногами в самый неожиданный момент или в секунду резни между странниками Каравана. Когда-то кто-то говорил об этом, что так пожелала Золотая Королевна. Дескать, достойнейший займет место Хранителя рядом с ней и получит все несмотря ни на что. Об этом слагали песни, писали сказки… Сейчас в Огненных землях никто уже ничего не писал. Какие книги были — те прятались или сжигались, дабы не распалять хрупкие умы несостоявшихся юнцов. Подумаешь, какая-то Королевна. Подумаешь, Арена. …подумаешь, Черная буря сжирает трупы в мгновенье ока и даже кровавых пятен никогда на песке не оставляет, что уж говорить о костях. Раньше считалось, так Караван подпитывает спящую в сердце Дарры богиню-создательницу, которая пожертвовала своими глазами, чтобы следить за дочерьми своими даже в посмертии днем и ночью. Однако теперь песок в умах людей превратился в монстра, и Альдгрим не находил в себе сил утверждать обратного. Он сам-то оказался на Арене по глупости. Терять ему было нечего, потому как у него ничего не было, вот и заключил договор. Очень уж соблазнительная маячила в будущем перспектива — получить все несмотря ни на что. Это значило получить край, Королевну, ее тело и душу, ее чертоги и, возможно, магическую силу. А что может быть важнее для оборванца, который даже имя свое украл, не то что там коня, клинок или сбрую? Конечно же, показать, что он — нечто большее, чем думают про него другие. Кадан устроился поближе, толкаясь бедром, и Альдгрим усмехнулся уголком потрескавшихся губ. Залетевший в огромную мрачную пещеру сокол устроился на его плече и сложил запыленные крылья с растрепавшимися перьями. Кажется, так устал, что даже нет сил почиститься? Альдгрим чуть повернул голову и осторожно погладил друга двумя пальцами по голове. Тондра куснул его за ухо, перебрал по его плечу лапами, впиваясь когтями в кожу через грубую ткань рубахи, и сонно что-то проклекотал — как будто рассказывал, как там, в небе, и хорошо ли смотреть сверху вниз на букашек-людей, снующих по мертвой пустыне, сотрясаемой налетами Черной бури. — Альдгрим, — Кадан склонил голову на другое его плечо и едва слышно шепнул: — А почему мы зовем эту бурю черной? И почему это буря? Разве она одна? Мужчина откинул голову на шероховатую стену и, стараясь никому не мешать своим голосом, отозвался: — Потому что это одна и та же буря. Раньше ее у нас звали Золотым песком, а потом кто-то в Лоскутных землях назвал эти ураганы Черной бурей, и все стали их так называть. Говорят, если умрешь в поединке на Арене — твои тело и душу заберет Дарра, чтобы ты помогал подпитывать Золотой край. Мальчишку передернуло. Оно и верно — звучало такое страшно, особенно когда ты только недавно прибился к угрожающим путникам, видел всего несколько боев и каждое мгновенье ждешь подвоха. А единственный подвох во всем этом — только сказки, которыми соблазняют ступающих на Ступени Дарры. Потому что просто так в Караване все равно не умирает никто, грызня начинается только если угодно Дарре, и смерть принимается как жертва только если она готова ее принять. Много лет назад Альдгриму казалось — нужно огромное мужество, чтобы стать частью Каравана. Что нужно иметь сильную душу и стальную волю, чтобы лишать жизни других людей, быть палачом и жрецом Золотого края. Сейчас убивать стало естественно — как дышать. И Альдгрим убивал всех, кто покушался на его голову; всех, кто хотел подержать в руках его сердце; всех, кто осмеливался ударить его в спину. Караван клонило в сон. За стенами пещеры бушевало, и Альдгрим лишний раз порадовался тому, что внутри она оказалась такой огромной. Конечно, с утра придется долго разгребать песчаные барханы, чтобы ее покинуть, но зато их не занесет и не обожжет до костей, как это было со многими другими. Мужчина хрустнул затекшими позвонками, привычный к тяжести на своих плечах, и склонил свою голову к голове начинающего задремывать Кадана, так и не нашедшегося с ответом. Стоило отдохнуть.

*о*о*о*

Поднялись поздно утром. Было уже душно и горячо. Альдгрим небрежно скомкал свой плащ и сунул его в привязанный к седлу мешок, прежде чем напоить Призрака у общей повозки и приняться вместе со всеми за разгребание завала. Над пустыней стояло глубокое воспаленное небо, похожее на разверстую рану, и полуденное око опаляло мужчине выгоревшие добела волосы и желтовато-смуглое обветренное лицо. Завал разгребли сноровисто и вскоре уже вывели на открытое пространство застоявшихся за ночь коней. Кадан глубоко дышал, как будто спертый воздух пещеры чем-то отличался от того кипятка, который опалял легкие здесь, и Альдгрим едва нашел в себе силы не завести глаза. Он просто не понимал, что вообще этим мальчишкой движет. Глупости, глупости, глупости!.. Кадан осиротел всего пару лет назад, когда Черная буря унесла жизнь его отца и стерла с лица края их кузницу, но мальчишка вполне мог начать сначала — у него был навык, и ему просто было бы устроиться подмастерьем в соседний город. А вместо этого он… оказался здесь, дурак. Это ведь только ублюдки вроде самого Альдгрима, выкормыши трущоб шли сюда добровольно, потому что больше им было просто некуда. Тут все как-то само собой появлялось — ты внезапно обрастал вещами, заводились деньги (если успевал снять мешочек с монетами с очередной жертвы Арены), да и время… время проходило как-то незаметно. То ли останавливалось, то ли текло слишком быстро. Сложно было подобное объяснить. Сам Альдгрим, например, не помнил, сколько лет уже путешествовал с Караваном. Сколько лет ему самому — тоже не знал. Потому что в принципе не считал — некому было рассказать ему о нем самом, дать какую-то точку отсчета. Он и читать-то научился уже когда стал частью Каравана — они остановились в Мануале, и там Альдгрим помог одному старьевщику, распродающему книги и столовую утварь. Именно у него мужчина приобрел свой первый походный котелок (до этого довольствовался только припасенной загодя, но оттого не менее жесткой солониной) и старую-старую азбуку, только что не рассыпающуюся в руках. Старьевщик сам тянул на экспонат, если быть честным, руки у него были тонкие-тонкие, их кисти походили на паучьи лапки, да и сам тщедушный вид наводил на не слишком хорошие мысли. Он был явно болен и явно давно с этим смирился, потому что слишком часто и слишком надсадно кашлял, затыкая при этом рот скомканным, посеревшим от времени платком. Альдгрим был знаком с ним всего неделю, потому что спустя неделю старик умер, даже не назвав ему своего имени, но за эту неделю он научился худо-бедно писать и читать по складам. Остальное было делом тренировки, как сипло смеялся сам старьевщик, и конечно, спустя некоторое время Альдгрим с ним полностью во всем согласился. И у него очень красиво получалось выписывать собственное имя, даже если условно оно ему и не принадлежало. Оно было колкое, холодное как льдинка, которых Альдгрим и не видел никогда, и совершенно потрясающее. В общем, не подходящее ему от слова совсем. Тондра куснул мужчину за ухо, будто жаждая вырвать из душных, не обнадёживающих мыслей, и что-то хрипло закурлыкал на своем языке. Альдгрим улыбнулся уголками обветренных губ и вскочил на Призрака, привычно морщась от впившихся в его плечо когтей. — Ну что, друг, поехали? — негромко поинтересовался у сокола он и, коротко встряхнувшись, тронул поводья. Караван двинулся вслед за ним, как будто он был его знаменем или опытным проводником — полдюжины грязных выкидышей Дарры, да еще повозка с овсом и водой в самом хвосте, запряженная чахлой кобылой. Шакал (Альдгрим не помнил его имени), движущийся в паре локтей слева от него, что-то по-змеиному прошипел себе под нос и сунул нос в плащ, который не снимал даже днем, боясь заработать несколько лишних ожогов. Мужчина откинул голову назад на мгновенье, вглядываясь в красный от жара глаз Дарры, и зажмурился, пережидая, пока перестанут прыгать цветные пятна по внутренней стороне век. Недавно к нему во сне приходила женщина. Светлоглазая, простоволосая, с бледным золотом в волнящихся прядях, белая как погребальное полотно и тонкая как паутинка. Она гладила его по щекам, целовала в выжженные полуденным оком волосы и бормотала что-то исступленно на торопливом колдовском языке, в потоке которого Альдгрим не узнавал ни одного слова. В ту ночь мужчина спал тревожно и беспокойно. Незнакомка из сна была ласкова и эфемерна, но он был уверен, что наяву ее не существует, и это самое важное, что ему требовалось о ней знать. Потому что иначе сорваться было немыслимо просто, ведь этот тупой кровавый покой давно набил ему в горле оскомину. Альдгрим все равно уже много лет не получал того, что якобы было обещано странникам Каравана самой Золотой Королевной, а раз так — почему не уйти, не умчаться, загоняя лошадь до пены у рта?.. Тогда и Кадана убивать не придется. Альдгрим бросил быстрый косой взгляд в сторону едущего от него по правую руку мальчишки и зябко передернул плечами, хотя уж от холода страдать ему точно не приходилось. На самом деле все жители Золотого края нередко маялись от удушья, и это было почти болезнью. Пожалуй, стоило серьезно поразмыслить над тем, чтобы уйти отсюда. Для этого всего-то и надо было, что убить кого-то из той полудюжины, которая следовала за ним, а потом ломануться прочь отсюда во весь опор. Куда угодно, лишь бы подальше. Тондра мазнул его перьями по щеке, расправляя крылья, и взмыл в воздух, стремительно исчезая в низко нависших над землей небесах. Альдгрим прикрыл глаза и подумал, что ему хотелось бы сделать также. Вслед соколу в небо полетела чья-то не слишком хорошо пущенная стрела, но мужчина не обратил на это никакого внимания. Тондра не настолько глуп, чтобы не успеть увернуться, а потому волноваться было особенно не о чем. Хотя узнать, кто решил испытать его терпение, все-таки не мешало. Альдгрим сделал вид, что выскальзывает из седла, и быстро наклонился, теребя ремни и наблюдая за полудюжиной всадников за своей спиной. На мгновенье ему почудилось какое-то смазанное движение со стороны чернокожего Тэмара, но это было лишь мгновение. Он прислушался, вникая в шелест песка под конскими копытами, и различил чье-то едва слышное чертыханье. Кажется, такой шепот раздавался всякий раз, когда Арена возникала под ногами у Альдгрима и его противника. И каждый раз — после того, как противник оказывался повержен, а Альдгрим стягивал с него сапоги и снимал амулеты. Они хотели его убить?.. Мужчина вздохнул и пришпорил Призрака. Он был точно уверен, что никому из этих неудачников с ним сладить не по плечу, а потому не боялся. Именно поэтому, собственно, всегда и поворачивался к ним спиной.

*о*о*о*

Было холодно. Альдгрим буквально ощущал, как покрывается инеем кожа и как прошивают тело сотни ледяных игл, хотя на самом деле даже снега не видел ни разу в жизни — только и читал о нем в одной из тех немногих книг, которые приобрел у старьевщика вместе с азбукой. Деревья угрожающе высились над Альдгримом и смыкались над его головой одной сплошной кроной, закрывая собой хмурое облачное небо, необычайно холодное и синее, и цепляясь за тонкую ткань совершенно не греющего плаща. Ветки у них были колючие-колючие и совсем как иголки у снежинок из старых сказок про Серебряный край, путь к которому ныне был позабыт всеми живущими в Дарре. Альдгрим поймал одну из падающих с неба снежинок на ладонь и пристально присмотрелся, проверяя, такая ли, столько ли игл, такой ли узор. Оказалось, ветки с колючками ничуть на них не похожи, а все снежинки на деле разные. Разного размера, узора и даже оттенка. Белый до синевы снег под ногами скрипел и проваливался, норовя затянуть в свои недра или оставить Альдгрима без сапог. Мужчина хрипло расхохотался, всматриваясь в тускло-зеленые от холода колючие деревья и холодные просторы перед собой. Вдали виднелись очертания каких-то построек, и он поспешил к ним, жмурясь и наслаждаясь звуками, которые производили его шаги. Постройки были желтовато-белого цвета, крыши отблескивали намерзшим на них льдом, и смотреть на них было такое удовольствие, что даже страшно. Что до боли захотелось остаться здесь навсегда и жить в одном из этих уютных домиков под сенью колючих тускло-зеленых деревьев. Если бы еще не тишина… Даже в пустыне никогда не было такой тишины. Там всегда завывал горячий ветер, шуршал песок, фыркали лошади и матерились кочевники, спешащие от одного оазиса и другому. Альдгрим зашуршал снегом, торопясь оказаться в гуще этих налепленных поближе друг к другу словно в попытке согреться кукольных домиков, и вскоре припустил легкой рысцой. Надо посмотреть, разузнать, расспросить… Деревенька, казалось, была пуста. Мужчина метнулся в самый ее центр, различая вдалеке смутные безмолвные силуэты, и недоверчиво прищурился, стремительно приближаясь. И — замер, ошеломленный, опустошенный, испуганный и поверженный. И здесь определенно было отчего прийти в ужас. Люди застыли. Неловкие, нелепые позы, раскрытые рты, стеклянные глаза, припорошивший мех на плащах снежок… Деревья высились и высились над деревней, обступая ее со всех сторон, и Альдгрим замер вместе со всеми этими людьми, хватаясь за горло и ощущая с детства знакомый по пустынной жизни приступ удушья. Страшные холодные люди, похожие на ледяные скульптуры, но явно замерзшие в один миг так, как были, заставляли беспомощно хватать ртом холодный воздух, обжигающий грудину не хуже пламени, царапать ногтями ворот плаща в попытке его расслабить и пятиться, пятиться прочь, в неизвестную ледяную чащу. Здесь время тоже замерло, почти как на Арене, но только по-своему. Альдгрим резко развернулся и опрометью просился прочь, и снег скрипел-скрипел-скрипел под его ногами… Мужчина выскочил на опушку, лихорадочно ища путь дальше; надеясь забыть увиденное навсегда… И — проснулся. Холод пробрал его до костей, и пришлось плотнее закутаться в свой плащ, такой теплый для здешних ночей, и такой бесполезный для той зимы, которая царила в его видении. Так могла бы выглядеть какая-нибудь мертвая ледяная земля, находящаяся за сотни столбовых верст отсюда, и откровенно говоря, Альдгрим побоялся бы оказаться в ее пределах. …может, это был Серебряный край? О нем в книжках почти ничего и не говорилось, он только и нашел в одно время пару баллад, смахивающих то ли на пророчества, то ли на бред, то ли на пророческий бред. Там говорилось, что стена ледяного ветра навсегда скроет путь к Серебряным землям для всех живущих в Дарре, и никто больше никогда не посмеет покинуть пределов затерянного в метели материка. Еще — говорилось, что это началось из-за того, что появилась Арена. Якобы Золотая Королевна оказалась настолько кровожадна, что ее Серебряная сестра решила оградить так от ее алчности своих подданных, и по сей день Ледяные земли живут себе припеваючи, уже не помня о своих соседях. Конечно, в сказки верить глупо, и Альдгрим это прекрасно знал. Но в ушах до сих пор слышался хруст снега под торопливыми шагами, а перед глазами стояли замершие в неловких позах люди, промерзшие снаружи и изнутри. Его вдруг тронули за плечо, мягко теребя рубаху, и только тут Альдгрим осознал, что все еще лежит на своей попоне и смотрит перед собой, в сводчатый потолок их сегодняшней пещеры. Кажется, уже утро? Кажется, следует идти дальше? …кажется, надо вновь помочь спутникам разгребать бархан? Снаружи слышалось отдаленное завывание горячего ветра, а стены пещеры были угрожающе красноватыми от проникающих в ее недра палящих лучей. — Вставай, Альдгрим, нам пора, — Кадан смотрел внимательно и обеспокоенно, как будто долго не мог разбудить его или думал, что уже никогда не разбудит. Мужчина резко сел, мимолетно отмечая, как прострелило на момент холодной болью поясницу, и поморщился, встряхивая волосами. Теперь он мог сказать, что они выгорели до снежной белизны. Если, конечно, наяву снег такого же оттенка, как и в его видении. — Ты чего на меня так смотришь? — он вскинул на мальчишку голову, и тот неловко прикусил губу, словно боясь ответить. Альдгрим поморщился. — Хватит, а? А то как на мертвого, — воспоминание о замерзших людях вновь покоробило, и он поспешил подняться на ноги и заняться делом. Кадан воровато оглянулся на их спутников — пять зубоскалящих между собой гиен, делающих ставки на то, кого их них убьют раньше — и дернул его на себя за плечо. — У тебя в волосах было что-то холодное, — шепнул он мужчине на ухо едва слышно. — Что-то похожее на кристалл. Я начал тебя будить — и оно превратилось в воду. Альдгрим шарахнулся прочь от мальчишки (который был с него ростом) и уставился на него дикими глазами, не зная, что сделать или сказать. Он… он испугался, впал в совершенный ступор — и замотал головой почти лихорадочно. — Ты что несешь?! — зашипел он шепотом. — Какие кристаллы?! Какая вода?! Ты… ты… — это был первый раз, когда Альдгрим так терял самообладание, за все время, которое он пробыл кочевником Каравана. Кадан слушал его молча и упрямо сжимая губы. — У тебя волосы влажные, — сказал он спокойно, как только мужчина выдохся и замолк. — Я тебе не вру, слышишь? Альдгрим растерянно запустил пятерню в нечесаную шевелюру и оробел. Пряди были действительно влажные… и холодные. Словно их облили водой со дна самого глубокого в огненных землях колодца. Такой водой, какой ни у кого из кочевников пустыни в запасе никогда не водилось. Кажется, его неожиданные видения оказались не просто сном.

*о*о*о*

День не задался. Шепот у Альдгрима за спиной стал словно громче, как если бы свора кочевников затеяла против него какую-то гадость, и это порядком отравляло его и без того не самое приятное ввиду своей нескончаемости путешествие. Кадан иногда посматривал себе за плечо и сердито поджимал губы, так и не научившийся за время своего пребывания среди них не обращать внимания на происходящее, и ворчал себе под нос что-то откровенно злобное. Впрочем, в его проклятия мужчина тоже не особенно вслушивался. У него были совершенно другие мысли. Сердце билось, билось в безотчетной тревоге, и Альдгрим никак не мог его успокоить. Впервые приходило к нему за всю его жизнь во снах что-то такое… страшное. А уж к снам в Дарре относились со всевозможным почтением, по-другому было нельзя. Сны считались отголосками пророческого дара, которым когда-то были наделены все люди мира, вот только спустя тысячи и тысячи лет от этого дара остались одни лишь крохи — не к каждому приходило то, чего прежде он никогда не знал, а к кому приходило — тот считался избранным богиней-создательницей и был якобы способен принести Дарре что-то полезное. Вот только, судя по всему, помочь Альдгрим был рожден не Золотому краю, иначе не снились бы ему замерзшие люди и снег под ногами. Не снились бы хмурые дымчатые небеса и песни холодного ветра. И деревья –высокие-высокие. Таких высоких, росших будто целые столетия, он и не видал ни разу!.. Мужчина мотнул головой, притушая свой неожиданный и оттого трудно сдерживаемый восторг, и бросил короткий взгляд на небо. Оно было такое же воспаленное и похожее на разверстую рану, как и обычно. И облака в этом небе были похожи на страшное нагноение. Ужасное небо, угрожающее, такое низкое, словно мгновенье — и сейчас упадет на тебя всем своим необъятным весом, и ты задохнешься, сломаешься под его тяжестью. Тондра парил в этом небе легко и свободно, как будто никаких проблем ему и не доставлял этот горячий, сбивающий с ног ветер, относящий назад и назад. Восхитительные создания эти птицы, были бы крылья у самого Альдгрима — его давно бы и след простыл. Он перелетел бы через Мертвое море и оказался в благодатной Оранжевой земле, в Медном краю. Там, где можно плескаться в воде с утра до ночи, не экономя ее и не боясь, что потом нечем будет промочить горло. Прекрасная мечта… Только несбыточная. Мертвое море было своенравно из-за Черной бури, ибо песок пытался удержать человека в Огненной земле даже из-под воды — он взвивался, дыбился и топил людей вместе с кораблями, позволяя потом волнам выносить их на берег истерзанными и избитыми. И только тех моряков, которые прибывали издалека, песок не трогал. Сложно представить, сколько раз за всю свою жизнь Альдгрим задумывался уже о бегстве. Раз за разом он проигрывал в своей голове хитроумные, но невыполнимые планы — и каждый раз отступался от своих целей. Только однажды он решился на то, чтобы покинуть место, к которому успел привыкнуть — когда Караван ненадолго остановился у стен Пури. Именно тогда Альдгрим, никогда прежде не покидавший пределов города, где появился на свет из чьей-то утробы и как-то выживал все это время, стал частью Арены и отправился кочевать. Ничего хорошего ему это совершенно точно не принесло, но, чтобы избавиться от последствий и хоть как-то отмыться от крови всех убитых им людей (а их было немало — примерно треть всех, кто с ним когда-либо путешествовал), нужно предпринять еще один важный шаг. А мужчина не был уверен, что сможет сделать это. Конечно, у него была и другая причина — Кадан, к которому он привязался и которому не хотел смерти от своей руки, однако… Видимо, этого было недостаточно, чтобы сдвинуть его с места. Альдгрим знал, что, выбери Арена их для противостояния — а случиться это могло в любой момент, — бежать будет некуда, но… Убить он себя не даст, но сам убивать не захочет. Интересно, что будет, если пленники ристалища не захотят сражаться? Раньше кто-то один всегда хотел смерти своему противнику, но в их случае… — О чем ты думаешь, что у тебя такое ужасное лицо? — его толкнули в бок, и Альдгрим дернулся по привычке к фалькате, что висела в ножнах у него на поясе. И только через пару мгновений понял, что это всего лишь Кадан. Кадан, которого он ни за что не хотел убить, потому что доверял ему и неожиданно привык чувствовать его за своей спиной. Альдгрим неопределенно передернул плечами. Он не особенно жаждал делиться подробностями, все же они были не настолько близки, хотя вообще-то сейчас никого ближе у него и не было. Да и вообще никогда не было. Кадан пришел в Караван вроде давно, а вроде совсем недавно, и мужчина просто как-то стихийно взял его под свое крыло. Это было что-то такое… безотчетное, не рассуждающее, внезапное. Со временем он убедил себя в том, что мальчишка просто вызвал в нем огромное чувство жалости, но на самом деле… Это было скорее что-то родственное. …хотя откуда бы Альдгриму об этом знать. Мужчина немного пришпорил Призрака — конь его не особенно любил и без понуканий не слушался — и, на мгновенье отпустив поводья, потер лицо руками. Ему до сих пор казалось, что кожа его покрыта инеем, и он не знал, как с этим справиться. Не бросаться же в неизвестность, забывая обо всех этих смертях! Не зря же он все это делал, поглоти его Черная буря, потопи его Мертвое море. Разве он не хотел получить все несмотря ни на что? Разве он не будет в ярости из-за смерти Кадана? Разве он не уничтожит его убийцу? Разве он сможет его сам убить? По всему получалось, что Альдгрим просто не готов был идти по головам ради этого туманного «все». Ну, не настолько по головам. — Альдгрим, — мальчишка толкнул его в плечо и сердито сжал губы. — В чем дело? Мужчина мотнул головой. — Ни в чем. Он пока не готов был все это обсуждать.

*о*о*о*

Шепот достиг своей кульминации и резко стих спустя седмицу после видения Альдгрима о Серебряном крае. Просто внезапно заглох, оборванный каким-то торжествующим пением стрелы, вылетевшей у мужчины откуда-то из-за спины. Кадан резко обернулся назад и издал почти по-звериному злобный, протестующий возглас. — Какого Келсия… — продолжить он не успел — Альдгрим широко распахнул глаза и ухватил его за запястье, не вполне осознавая этого, но точно чувствуя, что сейчас сжимает его до онемения, до гематомы. Темная точка впереди, в воспаленно-багряном низком небе вдруг дернулась — и камнем полетела вниз. Альдгрим мгновение следил за ней широко распахнутыми глазами, а потом бросился во весь опор, понукая и понукая Призрака каждое жалкое, несчастное мгновение. Быстрее, быстрее, быстрее… Он отомстит этим ублюдкам позже, пока ему следует добраться до своего друга опережая Золотой песок. Если промедлить, тварь не оставит ему и шанса исправить все. Вдруг… вдруг Тондра не умер? вдруг ему попали в крыло? Кадан что-то кричал ему, но он остался далеко позади (или Альдгрим просто не хотел его слышать), и его слова не имели никакого значения просто потому, что он не был Тондрой, и это не его прошили сейчас стрелой как тряпичную куклу ублюдки Каравана, только и ждавшие, верно, момента его душевной слабости. Только и ждавшие, когда он, совсем потеряв страх, в очередной раз легкомысленно подставит им свою спину. Тондра упал наземь в тот самый миг, когда Альдгрим резко дернул поводья, тормозя своего коня. Жеребец протестующе заржал и едва не затоптал сокола копытами, но мужчина тут же соскочил, пружиня ногами об уже начинающий медленно, но верно закручиваться в воронку песок, и подхватил птицу на руки. Тондра был тяжелым и неподвижным, и наконечник насмешливо торчал из его грудины, пробитой насквозь. Перья намокали и слипались от стремительно буреющей на жаре крови, и было ясно, что тут уже никак не помочь. Глаза друга подернулись пленкой, и осталось только сжимать зубы в приступе едва контролируемой ярости. Они хотели вывести его из себя? Они посмели покуситься на то самое дорогое, что нельзя было ничем заменить? Что ж… Тондра появился у Альдгрима еще в Пури, когда тот был недорослем лет пятнадцати или шестнадцати. Просто однажды прилетел и сел к нему на плечо, когда Альдгрим стоял на плоской крыше одного из старых домов с прохудившимся потолком и проваливающимися полами. Не соблазнился сокол ни хлебом, ни куском копченого мяса, стянутого впопыхах днем ранее из соседней лавки и уже начинающим попахивать. Пропорол рубаху мальчишки когтями, куснул его за ухо, посидел — и улетел. А вскоре вернулся и швырнул перед ним тушку какого-то грызуна. С этого и началась их дружба, с тех пор надолго они не расставались. Но теперь… Альдгрим зажмурился почти до боли, ощущая, как вполне ожидаемые, но очень неудобные сейчас слезы жгут и без того воспаленные глаза, и опустил Тондру обратно на землю. Тот беспомощно раскинул крылья, окровавленный и неподвижный, и песок снова закрутился под ним жадной воронкой. Как жаль, что его нельзя даже похоронить. Говорят, в Бронзовом краю людей закапывают в землю в деревянных ящиках и ставят на месте захоронения каменные таблички, чтобы потом можно было найти нужное место. Так можно было бы хоть навещать друга, но… но… Альдгрим сейчас не успевал его даже сжечь, что уж говорить о могиле, которую все равно засосет в песчаную воронку еще до наступления утренней зари. Мужчина обернулся, наконец осознавая, насколько тихо вокруг него было все это время — казалось, даже ветер стих, — и оскалился на этих самоубийц, которые поспели все-таки устроить против него заговор. Кадан стоял между ним и этими скотами с обнаженными ножами, которые предпочитал использовать в качестве оружия, и доверчиво подставлял ему свою спину. — Ну, как оно? — вдруг подал голос Шакал, разрывая тишину. — Пируем сегодня свежатинкой, Альдгрим, что скажешь? — он издевательски вскинул руку, в которой сжимал лук, и тут же бросил оружие к ногам мужчины. Остальные четверо мразей согласно загомонили, и кто-то даже хлопнул в ладони. Альдгрим оскалился еще злобнее. — Только когда я сдохну. Ответом ему был гогот. А спустя миг все пятеро обнажили свои мечи и ринулись в бой. Кадан отрывисто мотнул головой, без слов вставая с Альдгримом спиной к спине, и это стало последним сигналом к началу свалки. Альдгрим в первый же миг вспорол фалькатой брюхо одному из своих соперников, имени которого даже не трудился никогда выяснять, и закружил, опасаясь ударов в и без того воспаленное и какое-то будто бы вспухшее лицо. Если попадут в глаза — пиши пропало. Они кружили и кружили друг перед другом, нанося и нанося удары, тяжело обрушиваясь на противника и не давая ему ни шанса, и Альдгрим вымещал свою злость сполна. Ему казалось сейчас, это ему грудь продырявили. Ему казалось, это он мертвым валяется на земле, и его засасывает в свои жадные объятья песок. О, как же он хотел отправить всех этих скотов к центру Дарры… Очередной удар пришелся вскользь, и Альдгрим ощутил, как загорелось болью правое плечо. Он ринулся в атаку в безотчетной жажде отомстить нанесшему ему ранение Шакалу за все и сразу, и резко затормозил, ошеломленный внезапным смазанным движением откуда-то снизу. Как будто кто-то упавший, но еще не успевший умереть (а ведь свои же добьют, алчные животные) подбросил что-то вверх. Глаза и щеки обожгло, и мужчина бешено затряс головой, вслепую размахивая клинком и в первый момент не понимая, что происходит, но все же стараясь не дать противникам до себя добраться. А потом… Потом он раскрыл режущие глаза — и увидел перед собой только мельтешащие тут и там пятна, периодически сливающиеся в одно. Внезапно в этом хаосе стал различим Кадан, и его лицо было даже вроде обеспокоенным. И глаза на этом лице горели золотом. — Уходи, Альдгрим! — задыхаясь в пылу схватки и орудуя двумя ножами единовременно, жестко приказал ему мальчишка, и ошеломленный мужчина на долю мгновения замер посреди свалки с обнаженным мечом, мало что разбирая обожженными глазами. Клинок звенел и пел у него в руках, но расплывчатый даже вблизи Кадан только замотал головой, не прекращая скользить и уворачиваться от чужих ударов. — Уходи! Уходи пока не поздно. Альдгрим сердито сжал зубы и отвернулся, жмурясь, тряся головой и поспешно вскакивая на недовольно взбрыкивающего коня. Песок задрожал, рассыпаясь под копытами Призрака и являя Каравану белый камень уже сотни раз обагренного так прежде кровью ристалища. Торкватский жеребец взвился на дыбы, едва давая себя удержать, и Альдгрим бросился от Арены во весь опор. Песок свистел и свистел в горячем ветре за его спиной, словно угрожая догнать. Альдгрим старался по возможности не оглядываться.