За стеной Серебряного Ветра

Солнце взойдет в огне, Позовет в дорогу далече… Мельница, «Травушка»

*о*о*о*

Альдгрим мчался во весь опор, до изнеможения загоняя коня и боясь хоть на миг открыть глаза. Ему казалось, он ничего не увидит, если поднимет веки, и это пугало его больше всего на свете. За исключением того, конечно, что Кадан остался сражаться за него там, на ристалище Арены и взял на себя всех кочевников Каравана, чтобы позволить ему сбежать. Ах, и конечно за исключением того, что его друг едва ли не с самого детства тоже остался в этой столь ему ненавистной свалке. Когда он вскакивал на Призрака и горячечно пришпоривал его пятками, Тондра еще лежал на земле, беспомощно раскинув окровавленные крылья и зияя наконечником стрелы в раскуроченной груди. Эти ублюдки убили его выстрелом в спину — так, как хотели поступить с самим Альдгримом. Мужчина уткнулся лицом в пыльную, горячую от песка, спутанную и в колтунах черную гриву своего жеребца и невольно нащупал на поясе все еще находящуюся в ножнах фалькату. Пригодится ли ему теперь этот серп, сеющий смерть, если он больше не сможет сражаться? Много ли толку от берсерка из Каравана, если он даже не сможет увидеть своего противника? Сможет ли он теперь вообще выжить? Альдгрим вскинулся и затряс головой. Глаза жгло, но ехать вслепую больше было нельзя, и ему нужно было попытаться увидеть хоть что-то. Он еще раз до боли сжал веки, чувствуя, как тут же засыхают только-только сбежавшие по щекам слезы, и резко распахнул их. Перед его взором предстало смутное желто-золотое пространство, заполненное могучими вихрями, поднимающимися к нему навстречу. Альдгрим еще раз зажмурился и открыл глаза в надежде проморгаться и видеть хоть немного более четко, потому что иначе просто не сможет скрыться от надвигающейся на него бури, и она поглотит его целиком, не оставив даже костей. Мерзкое проклятие этот Золотой песок, как вообще можно такое придумать, если хочешь благополучия людям в этом мире? К чему их убивать, если народ и без того мельчает? Зрение несколько прояснилось, и Альдгрим снова пришпорил коня, держа поводья только одной рукой, а другой — козырьком прикрывая глаза от летящей в лицо колюче-горячей золотистой пыли. Все тело тоже жгло, потому что буря просачивалась везде, но это было не так важно, пока он жив, и пока Арена остается там, позади. …вот ты и получил возможность сбежать, Альдгрим. Доволен? Ценою жизни одного друга и, возможно, ценою жизнью мальчишки, который стал тебе за это время кем-то вроде брата. Мужчина припустил галопом, силясь пронестись сквозь бурю и оставить ее позади, и вскоре небо перед ним как будто начало проясняться, вновь становясь угрожающе-багряным, как зарево при пожарище, и все четче виднеясь сквозь сонмы горячих, бешено взвивающихся вверх песчинок, норовивших зажалить Альдгрима до смерти в наказание за его побег от возможности получить все несмотря ни на что. Правда, чего мог желать теперь человек, у которого одним выстрелом отняли все, что у него было? Конечно, Альдгрим всегда знал, что из Каравана можно уйти — просто убить другого и бежать как можно дальше с белого каменного пьедестала вместо того, чтобы оставаться там. Это была словно плата кровью за возможность покинуть ступени бесконечных убийств во имя безымянной Королевны, которую в последний раз видели лет пятьдесят назад. Мужчина сплюнул попавший ему в рот песок и огляделся по сторонам, мутным взглядом обозревая пустыню вокруг. Когда буря почти совсем затихла, оставляя после себя только слабые вихри, он каким-то чудом заметил в далеком дрожащем мареве горизонта высокие стены города-крепости. Он резко сменил направление пути и пришпорил своего жеребца со всех оставшихся у него сил, поклявшись себе накормить его самым свежим сеном, что будет у обитателей этого оазиса, если они доедут, и Призрак не издохнет по дороге после такого бешеного забега. Оставалось только надеяться, что городские стены не являются миражом.

*о*о*о*

Стены оказались самыми настоящими. Горячий песчаник, стянутый жидким камнем, настолько обрадовал Альдгрима своим существованием, что тот едва не рассмеялся от облегчения невзирая на то, что только недавно потерял все самое важное, что имел. Укрепления были высокими, мощными и на первый взгляд почти что несокрушимыми, но мужчина знал, что Черная буря уже давно подтачивает эту цитадель и однажды до нее доберется. Песчаник медленно, но верно поддавался ее напору, потому что тоже был как ни крути песком, и капитуляция — лишь вопрос времени. Причем, ждать придется явно недолго. Альдгрим задрал голову вверх, по привычке, неосознанно — подумав, сможет ли Тондра перелететь через препятствие. И тут же вспомнил, что Тондра мертв. Рассмеяться абсурдности и невозможности происходящего оказалось ужасно просто. Со смехом мужчину как будто покидало все то, что копилось внутри с самого начала его побега из Каравана. Он согнулся пополам, держась за живот, и крепко зажмурился, чтобы пыль от земли не попала в и без того поврежденные глаза. Надо было вырвать это из себя, высмеять, забыть это. Хотя бы временно перестать думать о том, что променял возможность получить все, чего только желает каждый человек, на горячие стены из песчаника, которые укрывали город умирающего оазиса от Черной бури. О да, Альдгрим знал, кажется, где оказался. Единственным городом, до которого он мог добраться за какие-то несколько часов езды, был Эскуриал. Ущербная крепость, полная ничтожеств и мрази, которые мучили жителей, не имеющих возможности уйти (ведь бежать все равно некуда), но охотно сотрудничали с берсерками Каравана, когда надо было очень быстро кого-то убить. Альдгрим был в Эскуриале трижды; он не знал, сколько раз они обошли Золотой край в своих бесцельных скитаниях и поисках чего-то непонятного, но три раза для этого города — даже много. Эскуриал умирал, он был очередным городом-жертвой, стены которого скоро падут и погребут под собой большинство жителей. Интересно, люди ждут этого с содроганием или с облегчением? Наверное, скоро Огненная земля окончательно превратится в безжизненную пустыню. Мужчина разогнулся, кое-как успокаивая в себе этот отчаянный приступ неконтролируемого, нездорового смеха, и потер руками лицо. Стены крепости уходили своей высотой в угрожающе-закатное небо — уже почти черное, с проблеском пожарно-красной зари. Интересно, есть ли на стене хоть какая-то стража? Раз уж он оказался здесь, стоило попытаться попасть в город. Заодно, может, взять заказ и немного подзаработать. Альдгрим всегда очень аккуратно, почти филигранно сек своим жертвам фалькатой головы. Пожалуй, это было его единственное искусство на всю жизнь, и только его он достоин был оттачивать все это время. Искусство пожинать смерть. Мужчина мотнул головой, растрепывая и без того превратившиеся в один сплошной пыльный колтун волосы, и, подхватив недовольно роющего песок копытом Призрака под уздцы, отправился искать ворота. Жеребец тоже был проблемой — его надо было содержать. В Караване у них была общая повозка, как раз и предназначающаяся в основном для лошадей. Именно содержимое этой повозки было единственным, из-за чего узники Арены соглашались друг с другом общаться — все, что там было, покупалось на общие деньги, потому как без лошадей в пустыне было не выжить, а лошади не выжили бы в пустыне без еды и воды. Конечно, это были совершенно особенные лошади — таких только в Торквате выводили, и до сих пор этих жеребцов покупал у Огненной земли Медный край. Через массу посредников, с большим количеством оговорок — но покупал. Тамошняя правительница была умной женщиной, и даже поговаривали, что она Королевна. Правда, Альдгрим в это не особенно верил. Но жеребцы все равно были необыкновенные. И стоили они соответствующе. Деньги Медного края — сияющие медные кругляши — торкватцы принимали неохотно, чаще предпочитая натуральный обмен, а потому неудивительно, наверное, что к Альдгриму его Призрак попал после смерти своего предыдущего хозяина — мужчина забрал коня на правах победителя, как и все остальные пожитки того ублюдка. Его, кажется, звали Хазим, но это не так уж важно. Важно было только то, что Призрак не любил мужчину по той, как видно, причине, что тот не знал его настоящего имени и называл просто Призраком. А ведь так звали всех торкватских жеребцов. Ворота нашлись небыстро. Альдгрим успел порядком устать, пока добрался до высоких двойных дверей, больше похожих на огромные кованые металлические плиты, отшлифованные сотней ураганов, а потому сияющие, кажется, и в слепые облачные ночи, когда Дарра ненадолго осмеливалась закрыть оба глаза и оставить свой мир без присмотра. Церемониться Альдгрим не стал — шумно выдохнул, достал из глубокой каменной ниши в стене тяжелый молот и, с великим трудом замахнувшись им, разок хорошенько врезал по воротам. Пространство вокруг огласил глубокий неприятный гул, от которого голова у мужчины стала как будто в два раза тяжелее. Гул нарастал, нарастал, а потом достиг своего пика и пошел на спад. Где-то там, за могучей толщей стен и ворот Альдгриму почудился какой-то шорох, но он тут же стих. Мужчина до крови прикусил губу, с усилием глотая вязкую кровь с металлически-песчаным (ненавистным, ненавистным, ненавистным) привкусом, и, чувствуя себя совершенно изнеможенным, снова попытался занести над головой молот. Но как только он попробовал оторвать его от земли, за воротами вдруг что-то с противным скрежетом лязгнуло — как будто отодвигали в сторону засов, закрытый уже много дней или даже седмиц — и сбоку, там, куда Альдгрим не потрудился и посмотреть, отворилась маленькая дверь. Из-за двери выглянул щуплый низенький человек — кожа, кости и да комки сухих мышц повсюду — и сердито прищурился. — Молот на место клади, юродивый, — приказал он, поджав в куриную гузку губы, — поди весь город гулом всполошил. Не впускать бы вас сюда таких, так ведь мы все всё равно издохнем. Альдгрим коротко усмехнулся, уронил молот на землю, не потрудившись засунуть его обратно в нишу, и, снова подхватив упирающегося Призрака под уздцы, потащил к боковой двери. — Пить хочу, — сипло произнес он, поднимая голову и мутными глазами всматриваясь незнакомцу в лицо, как только оказался по ту сторону стены. — И еще — накормить своего коня. Человек захлопнул за ним плотно прижавшуюся к воротам дверь и с новым ужасающим лязгом задвинул засов, а после — в злобном веселье ощерился и скрестил на груди руки. — А больше ты ничего не хочешь? Альдгрим поморщился. У него не было ни сил, ни желания угрожать расправой, но потянуться к своему ножу ему это не помешало. Нож когда-то давно (а может — совсем недавно) ему подарил Кадан, у которого их всегда почему-то было в избытке, и вот теперь, похоже, его дар все-таки пригодится. — Не испытывай мое терпение, — угрожающе надвинувшись на тут же напрягшегося стражника, тихо попросил он, склоняя голову набок; на лицо упала пыльная выжженная полуденным оком прядь. — Я просто хочу отдохнуть и накормить жеребца, и лучше бы тебе сказать, где это можно сделать. Неприятный незнакомец тут же сузил глаза и буквально вжался в металл грязных и тусклых с внутренней своей стороны ворот. — Так ты и правда юродивый, что ли? — опасливо вопросил он. — Ублюдок из Каравана? Альдгрим задумчиво нахмурился, медленно кивая и убирая нож. А ведь и правда — ублюдок. Сколько раз он применял это слово к своим недалеким спутникам, если подумать, а ведь сам всегда был таким же. В какой грязной подворотне его зачали и в какой подворотне он появился на свет? Может, в одной и той же? Стражник попятился от него к нелепой будке, приросшей к стене с этой стороны словно паразит, и неопределенно взмахнул рукой. — Жратвой в ночь можно только у шаха разжиться, больше тебя никто на постой не пустит — вдруг ты кого убьешь, — здесь лицо его озарила пакостливая улыбка. — Приходил бы ты утром, юродивый. С утра у меня наливка была. Альдгрим почувствовал, как угол прокушенной губы против воли тянется в гримасе отвращения вниз, и поспешно тряхнул головой, сгоняя с себя сонное оцепенение. — Вот сам ею и травись, — буркнул он, внезапно разозлившись на дурацкое прозвище клейменого сумасшедшим кочевника. Он больше им не был. Не был! Но берсерком оставался. И, кажется, вскоре это придется опять доказывать.

*о*о*о*

Стражник знал куда посылать уставшего вусмерть путника, который почти целый день не пил и был зверски голоден — идти до обиталища шаха (оскорбительного богатого замка ровно в центре Эскуриала) было далеко и сложно, если достаточно хорошо не знать город. Альдгрим города не знал, а потому петлял и блуждал несколько часов, то оказываясь к замку в вожделенной близости, но уходя лабиринтом спутанных улочек слишком далеко. В общем-то архитектура Эскуриала всегда была на редкость мерзкой — могучие стены создавали только видимость благополучия, а лепились к этим стенам жалкие халупы еще похуже будки стражника, который впустил Альдгрима в город. Путаные улицы заводили незнамо куда, и без карты здесь было бы явно сложно найти даже трактир, в котором ты остановился совсем недавно. Но такой роскошью, как карта мужчина не располагал, а потому до крепости шаха добрался далеко за полночь, когда полночное око уже успело искупать город в своем мертвенном, болезненно-желтоватом свете, и все вокруг словно выцвело, потускнело. От этого света замок шаха казался совершенно пустым и как будто необитаемым. Но это был обман, разумеется. Пара больших стрельчатых окон в одной из башен на самом верху полыхали желто-золотым светом от множества горящих там свечей, и иногда из их распахнутых створок доносились звуки хохота и звон посуды. Очевидно, шах устроил пир во время чумы, или как это называлось?.. Ходили слухи, что Эскуриал обречен в скором времени уйти в песок, а потому от умирающего города отрекся даже собственный управитель, и не слишком приятно было осознавать теперь, что эти слухи скорее всего были правдой. Альдгрим дернул Призрака за собой тем нервным усталым жестом, которым всегда показывал коню свои нетерпение и усталость, и медленно побрел к распахнутым воротам. Здесь стражи не было, как не было конюха или хоть кого-то, кто вообще мог обеспечить хоть какой-то прокорм, а потому пришлось просто подвести жеребца к кадке с водой, стоящей у замкового колодца, и оставить пить. Тронуть его никто не мог, как и украсть — торкватские жеребцы были на редкость злобными и оставляли хозяев (даже если не особенно им подчинялись) только если те умирали, что Альдгрим на самом деле очень ценил. В коридорах на нижних этажах тоже никого не было, и мужчина недовольно прицокнул языком. Кажется, все обитатели замка собрались наверху. На самом деле это было даже удобно — вероятнее всего, именно шах и устроил пирушку, а если так, то сидит он там, во главе стола или на усыпанном мелкими подушками одеяле — красиво жить не запретишь, это было известно всем во все времена. Ну, а раз шах там — можно будет сразу без обиняков поговорить с ним. Например, Альдгрим мог предложить ему, что покинет город после одного ночлега или, скажем, после недели отдыха, и никогда не вернется. В конце концов, пусть берсерков нанимали, их не любили и старались поскорее сплавить после исполнения заказа на убийство. Если же шах не согласится… ну, Альдгрим всегда мог предложить ему его жизнь в обмен. В конце концов, стоит только пригрозить. Правда, мужчина искренне надеялся, что до этого не дойдет. Так или иначе, а людей в замке было явно немало, судя по шуму наверху. Альдгрим направился к лестнице и, оценив количество ступеней, которое предстоит преодолеть для того, чтобы оказаться на самом верху, издал обреченный вздох. И почему нельзя было устроить пир где-нибудь в холле или хотя бы на втором этаже? Мужчине пришлось преодолеть три пролета, прежде чем гомон стал более или менее разборчивым. Люди в одной из зал ругались, смеялись да пели на разные голоса. Альдгрим ступил с лестницы в полумрак коридора, в другом конце которого дрожало пятно света, и зашагал по местами выщербленному каменному полу, слушая, как перекатывается, отталкиваясь от стен, по помещению гулкое эхо чужих разговоров. Пятно света увеличилось вскоре до размеров широкой желтой полосы, тянущейся из распахнутых зальных тяжелых дверей железного дерева, завезенного в Огненные земли из Бронзового края еще до черных времен. Сейчас этой древесины, конечно, нигде уже не осталось, но изделия из нее до сих пор встречались в некоторых замках. В частности, в Эскуриале, по слухам, все двери сделаны были из железного дерева, вот только какой от этого теперь прок — неясно. Альдгрим заглянул осторожно в дверной проем, щуря по-прежнему словно забитые песком глаза, слезящиеся и отзывающиеся болью на резкий поток света, и оглядел собравшуюся компанию. За заваленным нехитрой снедью столом сидело всего-то с дюжину бойцов — все были в кожаных легких доспехах и в мягких сапогах для верховой езды. Сваленные в кучу кольчуги и мечи поблескивали в свете каминного пламени; на стенах висели канделябры, обнимающие металлом чадящие свечи. Присутствия постороннего пьяные вояки определенно не заметили. Впрочем, они сейчас явно не увидели бы перед собой и рыжую кошку, предвестницу бури, потому что были вусмерть пьяны и не слишком-то ясно соображали. Это можно легко было проследить по их разговорам — бессвязным, отрывочным и излишне громким, едва ли не до визгливости. Альдгрим припомнил безо всякого удовольствия, что с таким повизгиванием хохотал отправившийся к сердцу Дарры Шакал, который угробил его сокола, и недовольно поморщился. А потом — стукнул по железному дереву зальных дверей костяшками загрубелых пальцев, желая привлечь внимание, и по комнате разнесся громкий и гулкий звук. Бойцы моментально смолкли и повернули головы в сторону коридора. Вытянули шеи, насупились, прищурились — и кто-то один вдруг расхохотался. — Ты просил знак судьбы, Бран? А вот выкуси! Юродивый берсерк пришел убить нашего шаха! Айда поможем!

*о*о*о*

Накормили Альдгрима пьяные вояки знатно. Лыка они не вязали, но усадили его за стол, подливали и подкладывали, и камин жарко трещал неподалеку, заставляя чувствовать, как пот стекает по позвоночнику под пыльной рубахой. Гомон в зале немного поутих, когда он появился, и даже хохочущего шутника, совсем молодого, но уже отчаянного и, верно, потому нетрезвого, заставили умолкнуть. Альдгриму ощущать на себе такие взгляды было странно — это какая-то странная восторженность была, но не благоговейная, а горячечная, словно он — последняя надежда, последний оплот. Нервировало это тоже до крайности, но поделать ничего было нельзя, и потому он просто молча пил предложенный ему эль, теплый и оттого не самый приятный на вкус, но все же достаточно сносный для того, чтобы облегченно выдохнуть после того, как смочил горло. Молчание в зале длилось, однако, не слишком долго — вскоре тот же шутник, сухощавый и уже в молодости лысый как колено мужчина просверлил его больными глазами и сжал руки в кулаки. — Я не шучу, господин берсерк, — на дне его зрачков отчетливо плескался хмель, но голосом он был удивительно тверд и даже вскочил на ноги, упираясь ладонями в стол и теперь возвышаясь над всеми остальными вояками, глядящими на него с насмешливой укоризной. — Раз уж вы пришли сюда — помогите нам! Альдгрим медленно моргнул, силясь прогнать с внутренней стороны век такой свежий образ сурово сдвинувшего черные брови Кадана, велящего ему бежать прочь, и уставился в сторону, отложив приборы. — Чем смогу, господа, тем и… — произнес он — и оборвал себя, тут же ощутив, как на него всей своей исполинской массой навалилась пригибающая к столу усталость, заставляющая уронить голову на скрещенные руки и забыться. — Тогда убейте шаха Хаима! — мужчина с больными глазами окинул взглядом всех своих собутыльников и сжал в кулаки руки. — Здесь все этого хотят, только боятся! Что, скажете просто так собрались тут вооруженные до зубов? Какой же кровавый день. Альдгрим потер лицо ладонями, чувствуя, как давит на него вдогонку к усталости внезапное, но оттого не менее раздражающее равнодушие, и вскинул брови. — А выпить вы собрались для храбрости? — поинтересовался он, откидываясь на каменную стену, к которой была прислонена лавка, и с облегчением расслабляя спину. Один из сидящих на соседней лавке мужиков вздохнул и покачал головой. — Вы не смейтесь, господин берсерк, — произнес он устало, и в его голосе Альдгриму почудилась такая похожая на его собственную обреченность, что… что… — Меня Браном звать, а этот дурак — Азан, брат мой родный, — мужик указал на все еще стоящего на ногах молодого мужчину, только сильнее нахмурившегося от слов Брана. — И что же, — протянул Альдгрим; равнодушие обволокло его полностью, а может — разморило из-за эля, но теперь он бесцельно рассматривал смехотворно обставленную залу, — вы хотите просить меня о чем-то другом? Я думал, юродивым с Арены ничего кроме убийств и не предлагают. Вояки как-то удивительно стыдливо опустили глаза. И Азан не упустил случая этим воспользоваться. — Не слушайте их! — он наклонился под каким-то странным, неудобным углом и навис над мужчиной, глядя прямо ему в глаза. На его лысой голове выступил пот, и это почему-то веселило. — Не слушайте их, господин берсерк! Они просто боятся просить вас об этом сами, а я, видно, достаточно пьян, чтобы на это осмелиться, поэтому и говорю — убейте шаха Хаима, хуже уже все равно не будет. — Я больше не берсерк, — вместо ответа сообщил ему зачем-то Альдгрим и, не отрывая взгляда от его лица, сцепил ладони в замок. Глаза так и щипало, но сейчас он различал наиболее заметные морщинки у своего собеседника на лбу и на подбородке, и это немного его успокоило. — И у меня есть имя. Зала взорвалась новой волной гомона, оглушающей и задавливающей своей мощью. — Тогда вы тем более можете помочь! — горячечно воскликнул Азан — и вдруг неловко отвел глаза. — И да… да, конечно, мы все не откажемся узнать ваше имя, поэтому… — к концу фразы его слова стали менее разборчивыми, и он беспомощно оглянулся на брата. Бран устало махнул рукой — такой же усталый и носатый, как брат, но в отличие от него не лысый, — и указал ему на скамью. — Меня зовут Альдгрим, — проследив за тем, как Азан плюхается на полированную доску, произнес мужчина и обвел взглядом смотрящих на него собеседников. — И раз уж вы просите меня о такой вещи, может, расскажете, зачем это вам? — на самом деле говорить не хотелось совершенно, но почему-то казалось, что от него этого ждут. Альдгрим потер пальцами виски и сделал еще один глоток противно-теплого эля, смачивая горло вожделенной влагой. — А то вы не знаете, что о нашей крепости говорят, — Бран недоверчиво усмехнулся и переглянулся со своими друзьями. — Говорят, скоро Черная буря сокрушит цитадель, — конечно, пожал плечами Альдгрим, она же из песчаника, — и что собственный шах отказался от Эскуриала, оставив его загнивать. Люди гибнут, го… — Бран запнулся, нахмурившись, — Альдгрим, а у Хаима подвалы ломятся от запасов. На этом столе — объедки с его стола, а что может быть хуже объедков? — Отсутствие еды? — честно предположил Альдгрим, пожимая плечами. Впрочем, он не собирался отказывать этим людям. Эскуриал был обреченным городом, и все здесь были обречены, так что еще одна смерть вряд ли изменит что-то в худшую или в лучшую сторону. А ему… что ж, ему не привыкать к убийствам — одним больше, одним… Он был обречен так же, как и все остальные, просто только сегодня со всей болезненной ясностью это осознал. — Хороший колодец находится только во дворе замка, — между тем гнул свое Бран, — и ворота замка открыты, вот только сам колодец под замком. Откуда людям прикажете черпать воду? Шах запрещает делать это здесь. Он заботится только о себе, но выжить-то хотят все. На самом деле в том, чтобы заботиться о себе Альдгрим не видел ничего дурного. О себе — и о своих близких. Он неосознанно, по привычке потер плечо, которое еще сегодня утром по своему обыкновению ныло из-за свежих царапин от когтей — и рвано кивнул. — Ладно. Вы меня отведете к нему, я сделаю свое дело, а потом отдохну и покину город. Мужчину не интересовало, устраивает ли это его собеседников, он просто прикрыл обожженные песком глаза и подумал о том, как же хочется спать. Скорее бы уже этот кровавый день кончился.

*о*о*о*

Покои шаха Хаима находились, по словам Брана, в одном из минаретов Эскуриала, и добираться до них было довольно долго. Конечно, на легкий путь Альдгрим и не рассчитывал, но, когда ты едва волочешь ноги, поневоле задумываешься о том, что ублюдочный шах мог и не забираться так далеко от своих бывших соратников. В конце концов, чем может помочь высота башни, в которой ты живешь, если твои подданные все равно нашли берсерка, который доберется до тебя в любой точке? Только из песочной воронки, пожалуй, и не достанет — потому что толку уже не будет. Впрочем, Альдгрим мог понять этих несчастных людей — у многих из них наверняка были семьи, они хотели прокормить жен и детей, а объедков с барского стола для этого явно недостаточно. Да, нет ничего плохого в том, чтобы заботиться о себе и близких, но когда ты берешь на себя ответственность за целый город, все его жители становятся твоими близкими априори. А если нет — что ж… Каждому воздается. Альдгрим бросил короткий взгляд в выемку узкой бойницы, подслеповато щурясь (в глазах так и туманилось, будто тяжелое марево над костром) и всматриваясь в багровый сумрак душной полуночи, перемигивающейся сотнями тысяч жемчужных капель. Бельмо полночного ока ползло к рваной черте горизонта, постепенно заставляя ясную ночь тускнеть. В двух локтях перед мужчиной шагали братья Азан и Бран, шумно чеканя шаг и как будто стремясь сообщить шаху о своих намерениях. Они добрались до вершины минарета небыстро — Альдгрим устал и действительно едва волок ноги, однако… однако. Каждый путешественник Каравана со временем становится столь ловок, что может убить человека из любого положения и в любом состоянии. Когда твоя собственная жизнь в опасности, ты делаешь все, чтобы этой опасности избежать. Вот только в твоих силах далеко не все на свете, и иногда спастись (и спасти) твои потуги не помогают. Альдгрим до белых костяшек сжал в ладони рукоять фалькаты и стиснул зубы. Внутри снова поднимался горький ком выворачивающей внутренности наизнанку тошноты. Кадан и Тондра, подопечный мальчишка и единственный друг… которых у него больше нет. По комнате метались дрожащие тени от языков рвущегося из камина пламени. Они танцевали на стенах как будто почти угрожающе, рвались в багровый сумрак узких распахнутых окон и окутывали все жаром. Шах спал; его огромная туша, раскинувшаяся на черном шелковом покрывале, была похожа на песчаный бархан, и Альдгрима только сильнее затошнило от одного его вида. Уродливо рельефный, словно был не человеком, а побежденным Даррой злым великаном из страшных сказок, он был к тому же совершенно беззастенчиво обнажен, словно только что очнулся от долгого и изнурительного сношения. Две лежащие подле него обессиленные женщины, боящиеся шевельнуться, лишь доказывали, что все действительно так. Словно выпитые досуха, растрепанные, с черными от синяков запястьями и грудями, они, однако, не спали и только замерли в ужасном ожидании неизбежного, когда Альдгрим переступил порог богато убранной спальни. Фальката выскользнула из ножен бесшумно, без единого лязга. Альдгрим подошел вплотную к постели, обозрел еще раз похожего на кучу песка шаха — вот уж воистину Черная Буря, пьющая соки крепости — и, вскинув руку, коротко рубанул лезвием по его шее. Клинок прошел сквозь плоть как пальцы проходят сквозь воду. Кровь в сумраке покоев брызнула в изголовье постели густым мощным черным фонтаном. Мужчина опустил руку, наблюдая за тем, как в последний миг исказилось гримасой боли лицо человека, которого он видел впервые в жизни (распахнутые в ужасе бесцветные бешеные глаза, сдвинутые словно в ярости смоляные брови и разинутый то ли в беззвучном крике, то ли в последней попытке вдохнуть полной грудью рот), и опустил руку с обагренным кровью оружием, позволив ей плетью висеть вдоль тела. Женщины на кровати, не имеющие сил и смелости закричать, сидели словно превращенные в статуи. Замерли и приведшие сюда Альдгрима солдаты. Тишина обрушилась пологом на спальню, поглотила собой все звуки… Мужчина неприязненно поморщился и дернул рукой, стряхивая с клинка кровь. — Дело сделано, — сообщил он сухо и, стащив покрывало с постели, небрежно отер им свое оружие. Фальката — единственное, что теперь у него осталось, и стоит беречь ее. — А теперь я хочу, чтобы вы отвели меня в комнату, в которой можно переночевать.

*о*о*о*

— Господин! Господин, вставайте! — его немилосердно трясли за плечо, и только из-за этого мужчина сдался и все же открыл глаза. Веки щипало так, словно они были обожжены, и это было не такой уж и ложью, но думать об этом сейчас Альдгрим не желал совершенно. Он молча сел на разворошенной кровати, с трудом превозмогая ломоту в изможденном теле, и потер руками сухое обветренное лицо. — В чем дело? Пожилой мужчина, стоящий перед ним, в испуге заломил руки (явно не понял, кого мгновенье назад за плечо тряс) и выдохнул рвано, как будто набирался смелости что-то страшное сообщить. — Буря! — произнес он в итоге испуганно. — На Эскуриал идет Золотой песок! Вставайте же, пока еще можно успеть укрыться! Альдгрим бросил короткий взгляд в распахнутое окно. Полуденное око уже беспощадно обливало город своими огненными лучами, и гомон за стенами непременно показался бы мужчине совершенно обычными звуками проснувшегося города, копошащегося в попытке выжить и сохранить себя, однако… На горизонте, еще далеко за внешними укреплениями, клубилось дрожащее аспидно-золотое облако, видное всякому, кто осмеливался высунуть нос из башни находящегося на возвышении замка. Буря была еще далеко, часах в трех от города, и этих трех часов самому Альдгриму хватило бы с головой, чтобы вскочить на коня и броситься подальше отсюда, прочь-прочь-прочь! Но кроме него были еще люди, и далеко не все из них готовы были расстаться с тем, к чему привыкли. И неважно, что они не должны были его ни толики беспокоить, что от прошлого у него осталась одна фальката да больные глаза, что… неважно. Вчера он убил человека, и хватит смертей на этом. Он много кого убил на своем веку, и этого было не искупить, да и стоило ли? Но также Альдгрим мог и… помочь. Хоть попытаться. Он поднял глаза на разбудившего его человека и прищурился, силясь разглядеть в деталях его лицо. Веки продолжали щипать и царапать радужки, все туманилось, но он рассмотрел горбатый нос, испуганно изломленные губы и прорезанный морщинами лоб. — Как вас зовут? — поинтересовался он, поднимаясь на ноги и подходя ближе к окну. Город было отсюда как на ладони видно, как и обуявшую его панику, и следовало срочно сделать что-то. Хоть что-нибудь. Вчера он не только убил паскуду, но вместе с тем оставил Эскуриал без какого-никакого лидера, а без лидера все местные — просто кучка несчастных испуганных людей, не представляющих, что им делать, куда бросаться. — Мое имя Рамон, господин, я кастелян, — отозвался мужчина быстро. — Не стойте, прошу вас, спускайтесь вниз и снаряжайте лошадь! — он обеспокоенно стиснул в пальцах рукав своей рубахи и сам направился к дверям. — Я провожу вас в конюшню, идемте! Альдгрим решительно качнул головой. — Мы с вами сейчас пойдем искать Азана и Брана, — произнес он и, снова потерев руками лицо, подхватил фалькату, устраивая ее на поясе. — Покинуть город и уйти достаточно далеко люди не успеют, а внешние стены не выдержат натиска стихии, поэтому надо сказать всем жителям, чтобы они приходили в замок. Кастелян непонимающе замер, стискивая добела руки. — Простите?.. Альдгрим равнодушно пожал плечами. — Прощаю. Отведите меня к братьям Азану и Брану. Это солдаты из личного состава шаха Хаима, если я не ошибаюсь, — он старался говорить как можно более уверенно; никто больше, скорее всего, не знал пока, что шах валяется в своей постели обезглавленным, и на этом можно было сыграть, пока про жадного ублюдка среди всей этой паники никто не вспомнил. — Но… откуда вы… — Это они вчера меня встретили, — мужчина скрестил на груди руки. — Так вы собираетесь выполнить мою просьбу или нет? На самом деле это была не просьба, конечно же, и старику пришлось бы выполнить указание в любом случае, однако пугать его еще больше, чем уже есть, не годилось. Альдгрим хотел помочь горожанам, а не настроить их против себя и прослыть тем, кто принес им разрушение. А если они узнают о смерти шаха раньше, чем все закончится, то сделают… кто знает, какие они могут сделать выводы. А ото всех все равно не отбиться. Рамон дернулся от его тона, встряхнулся как побитый жизнью старый пес — и взмахнул руками. — Да, конечно, разумеется! Поспешим! Он с удивительной для его преклонного возраста прытью выскользнул в дверь и, не дожидаясь Альдгрима, засеменил по коридору. Мужчина же, бросив еще один взгляд на видное из окна облако, поспешил за ним.

*о*о*о*

На первом этаже крепости творился хаос. Люди поспешно носились туда-сюда, и Рамона с Альдгримом никто не замечал. Собственно, они мало чем отличались от окружающих. Братья Азан и Бран сыскались в одной из комнат первого этажа поспешно набивающими седельные сумки провизией — всей, видимо, что удалось найти за столь короткий срок. Очевидно, это помещение служило замковой кухней, потому что набиванием сумок и мешков занимались не только они. Копаться в погребах было явно долго, а потому предприимчивые солдаты просто хватали то, что находили, стремясь урвать кусок побольше. Совершенно неудивительно. — Мародерствуете? — Альдгрим прищурился на братьев и сухо ухмыльнулся. Оба они вытянулись в струнку при одном только звуке его голоса и тотчас же побросали все, что держали, взирая на него с каким-то благоговейным ужасом. Никогда еще на Альдгрима так не смотрели. Никогда еще не были благодарны ему за убийство. Впрочем, лишь ему, очевидно, произошедшее представлялось исключительно как убийство, по крайней мере эти двое видели в нем не иначе как избавление. И их вполне можно было понять. Определенно, ни одной другой провинцией Огненных земель не управляла сейчас такая свинья. Бран криво улыбнулся. — Спасаемся. Дурак, подумал Альдгрим, чуть усмехнувшись. От бури нельзя спастись, ее можно лишь встретить лицом к лицу. Уж кому как не ему было знать, что побегом ничего не добиться. — Вы спасетесь, — однако вместо этого произнес он вслух, — если соберете сейчас свою пропитую дружину, вскочите на коней и разнесете по городу приказ — всем, кто в состоянии дойти на своих двоих, хватать самое важное, что они имеют, и приходить в замок. Мы запрем ворота и переждем стихию здесь. Стены замка и окружающего его достаточно высокого посада состояли не из песчаника, а из кварца и мрамора, а потому Черная буря не должна быть ему страшна. К тому же Эскуриал стоял на порядочном возвышении, по сути на холме, тогда как город расположился у подножия этого холма. А подниматься в гору — тяжко, даже если ты не знающее усталости проклятие разъяренной Королевны. — Разве это возможно? — Бран отодвинул сумку в сторону и уперся ладонями в столешницу, наклоняясь к Альдгриму через стол и заглядывая ему в глаза. Он словно увидеть в них желал что-то; то, вестимо, что его убедит. Мужчина кивнул. — Стены крепкие, выстоят, — отрубил он, не пожелав пояснять, отчего решил именно так. Горло саднило и драло от жажды, но время… времени было пугающе мало. Азан хлопнул рукой по гладко отполированному дереву. — Не сомневайся! — он резко повернулся к брату и сверкнул глазами. — Если он говорит — все возможно! Он… он же… Альдгрим мотнул головой и отвернулся. И к чему была эта слепая вера? Глупости все, просто глупости. — Идите, — приказал он резко, почти сердито, не желая более ничего слушать, и братьев тут же, несмотря на все сомнения, отражающиеся на лице Брана (старший он, интересно, или же младший брат?), словно обратило в прах. Только дверь скрипнула едва слышно. — Г-господин, — мужчина дернулся от непривычного обращения и обернулся. Рамон, оказалось, так и не покинувший его, сцепил пальцы. — Мне… мне приказать открыть ворота, господин? — он вытянулся, перестав сутулить спину, и оказался довольно высоким старцем. — И я… я должен еще разбудить шаха, он… он должен знать, что происходит. Альдгрим не сдержал кривой усмешки. Его обуяло какое-то мрачное веселье. Стоило ли стараться делать что-то, помогать кому-то, когда сам все потерял? Он мягко погладил фалькату по рукояти и покачал головой. — Шах уже не проснется, Рамон, — произнес он негромко. — Сегодня ночью он заснул навсегда. Он не сказал, кто помог ему уснуть, как и не сказал, кто поспособствовал тому, чтобы это произошло, однако… взгляд Рамона вдруг стал острым и очень, очень понимающим. Он со значением осмотрел мужчину, словно увидев на его месте кого-то другого (или его самого вдруг увидев совсем другим), и медленно кивнул головой. — Значит, я отдаю приказ открывать ворота? — уточнил он. Альдгрим согласно кивнул в ответ. — И не забудьте отпереть колодец.

*о*о*о*

Аспидно-золотое облако обрушилось на город-крепость спустя три с лишним часа после того, как Альдгрим поднялся с постели. Оно обрушилось на внешние укрепления из песчаника, сокрушило их, по самую крышу засыпало песком многие дома, оплавив хлипкую черепицу, и поднялось на холм, ударившись в замковые ворота. Тысячи людей, с трудом, но все же вместившиеся в замковый двор и само здание со своими нехитрыми пожитками, прижались к посаду и воротам с внутренней стороны, отплевываясь от кружащейся как маленькие ураганы то тут, то там мелкой горячей пыли. Буря все билась и билась, яростная и смертоносная, несущая страдание всякому, до кого доберется, и казалось, конца не будет ее неистовству. Так ломится сквозь преграды дикий зверь, учуявший пищу. Альдгрим стоял у распахнутого настежь окна в одном из минаретов и наблюдал за происходящим, всеми силами стараясь отрешиться от взглядов, прожигающих его спину не хуже прикосновений раскаленной кочерги. Братья Азан и Бран да еще кастелян Рамон не сводили с него испуганно-восторженных глаз, хотя чего в нем было такого пригожего мужчина, хоть убей, так и не взял в толк. Он ведь просто… просто решил помочь. Должен же он был хоть когда-то помочь кому-то после всех тех жертв, какие принес Арене. Сколько было их, этих жертв? Не меньше дюжины жертвоприношений на кровавом ристалище, где танец клинков был обрядом, а воины — жрецом и жертвой. Кто победил — тот и жрец. Из раза в раз, из раза в раз… Сколько же жертв будет принесено во имя того, чтобы Эскуриал продолжал жить, сегодня? — Когда это уже закончится? — не выдержал Азан наконец. Подскочил порывисто к узкому окну, высунулся наружу, обозревая подчистую разгромленный с востока город, и добела сжал кулаки. Альдгрим равнодушно пожал плечами, не отвечая. Золотой песок мог бушевать несколько мгновений — выросшая из-под земли буря, влет забравшая за собой несколько человек, мог — несколько часов, и тогда обычно в живых вообще мало кто оставался, если дело было в пустыне, а мог и по седмице — он или шел планомерно от одной провинции к другой, или застывал на месте, похожий на огромную воронку и засасывающий в себя все, до чего дотягивался на расстоянии версты. Эта буря была… непонятной. Уж чего, а нашествий песка на города Альдгрим никогда от начала до конца не наблюдал — Караван всегда спешил поскорее убраться от опасного места или в пещере какой запечататься. Выжить — вот что было самым главным, а за тем, как долго длится бедствие, никто никогда и не наблюдал. Много ли можно было увидеть хорошего? Из башни было видно, как раскаленный песок, походящий на огненные искры, сжигает дома — как оплавляет восковые свечи. Там, где он пронесся — ничего не осталось, окромя праха. Буря словно маленькую пустыню выжгла. Однако день был на исходе, полуденный глаз заплывал кровью в стороне запада, песок, кажется постепенно истощал свои силы. А раз так — все скоро должно было кончиться. Альдгрим потер больные глаза и неслышно вздохнул. Лучше за день ему не стало, хотя он почти безвылазно просидел в башне и все приказы передавал через кастеляна или братьев. Тело сковывала ломота, а обожженные веки болели, и в глазах туманилось, словно пыль попала в саму голову Альдгрима и теперь клубилась там обжигающим облаком. — Древесина и камень для строительства в городе есть? — спросил он негромко, не оборачиваясь на наблюдающих за ним людей, но краем глаза все же замечая смазанное движение одного из них. Кажется, Брана. — Этого мы сказать не можем, — произнес мужчина (и вправду Бран) как-то почти виновато. Словно это было его делом — навезти камня да черепицы, да еще до кучи леса добыть. В Золотом-то краю лесов не особенно сыщешь, только что в некоторых особенно благополучных еще оазисах их можно встретить. Вот только там — в Рейесе и Софии — деревьев не рубили, лес везли в основном из Мирека — земли, принадлежащей к Медному краю. — В восточной части города есть склады, которые буря могла не тронуть, и можно будет посмотреть, что там есть, если… когда… — Бран замолк и отвернул голову, уставившись в стену, однако Альдгрим без труда закончил за него. — Если выживем, и Зверь не сокрушит стены крепости? — с кривой ухмылкой предположил он, вскинув бровь, и тут же дернул плечом. — Он не тронет замок, не сомневайся. Сейчас эти стены ему просто не по зубам. Конечно, он сам был не до конца уверен в своей правоте. Конечно, он не собирался об этом никому говорить. За стенами замка у этих людей — у всех них — было гораздо больше шансов не умереть до срока, чем если бы они беспорядочно бросились прочь из города и оказались застигнуты бедствием посреди голой пустыни. Золотой песок отступил лишь когда подслеповатое полночное око зависло прямо над минаретами неприступного замка. Ударился в последний раз в крепостные стены, облизал искрами накаленный кварц, дохнул на замок жаром — и отхлынул прочь как волна от берега при отливе. На какой-то момент Эскуриал окутала тяжелая душная тишина. Но — лишь на момент. В следующий же миг, стоило только Зверю окончательно отпустить взятый было за горло город, люди разразились криками и истерическим плачем. Кто-то, кажется, обнимался, кто-то сползал по стенам посада, обжигая едва не до мяса спину, но даже не замечая этого, кто-то — просто падал на колени. Тысячи тел сплетались, смазывались у Альдгрима перед глазами, но он продолжал и продолжал смотреть на все это, ни на мгновенье не открываясь. И отвлек его лишь короткий стук за спиной. Тут только он обернулся и ошеломленно распахнул глаза. Азан стоял перед ним на коленях и едва не молитвенно сжимал перед собой в единый кулак смуглые исцарапанные ладони. — Прошу, господин берсерк, — просипел он и окинул бешеным взглядом своих знакомцев, — мы просим вас, — поправился тут же, — станьте нам новым шахом! С вами Смерть не страшна!