За стеной Серебряного Ветра

Вереска волны, печальны холмы…

Что впереди…

Лишь дорога, дорога…

Скоро пройдем через двери зимы –

Вдруг и совсем не заметив порога.

Мельница, «Вереск»

*о*о*о*

Письмо получилось несуразным и кривоватым. Руки у Альдгрима дрожали, и оттого вязь строчек скакала то вверх, то вниз, но Бран должен был все понять. И почерк — и причину, по которой Альдгрим оставил насиженное место записного героя и освободителя. В конце концов, они читали те сказки вместе. Мистраль, обернувшийся соколиным призраком, легко летел рядом, раскинув могучие растрепанные крыла и оставляя за собой на песке бурые, слабо светящиеся следы. Единственные следы, которые не могла поглотить Буря, потому что они растворялись раньше. Быстро остались за их спинами городские стены, и только это произошло, как сокол из ленивого парения на воздушных потоках сорвался в стремительный полет, сиплым клекотом призывая Альдгрима поспешать следом. И Альдгрим спешил, щурясь на только начинающей алеть зорькою горизонт и чувствуя так, словно не было этих месяцев в сытости и покоя. Так, словно он никогда не покидал пустыни и все это время просто в беспамятстве скитался по ее опасным душным просторам. И словно все призраки воскресли в его изодранной в кровавые клочья памяти. И торговец, чуть не отрубивший ему руку за первую в жизни кражу, и ухмыляющийся Шакал, и чахлый книжник, учивший его читать, и Тондра, и Карим, и… и… и женщина в платье с птицекрылыми рукавами. Женщина, бывшая частью и той его жизни, что он с самого своего появления на этот свет вел, и той жизни, которая сама нашла его, пришедши с очередною смертью. Сколько же ты блуждала по сновиденьям, Артрис? Альдгрим никогда ее ни о чем не спрашивал — и, видимо, оттого ничего не ведал. Они провели в пути очень и очень много времени. Сколько — мужчина даже и не считал. Он не знал, далеко ли отъехал от Эскуриала, не знал, куда его вел дух ветров в соколиных перьях… Он не знал даже, отчего небо снова и снова кровит и закрывается гнойными облаками. Закат это или рассвет? Имеет ли это вообще значение? Ведь, кажется, все, что важно — это то, что сокол продолжает окроплять своей призрачной кровью путь, а конь еще не рухнул замертво наземь. И значит — следует продолжать скакать. И Альдгрим скакал, ни на горячий ветер, ни на духоту вниманья не обращая. Скакал — пока его не объяла жаркая темнота.

*о*о*о*

Темнота расступилась не сразу. Альдгрим открыл глаза, но ему пришлось долго и больно моргать, до ломоты смежая воспаленные веки, прежде чем красноватый сумрак пред ним истаял — и явил его взору увешанный сухими скудными травами низенький потолок. Он находился в какой-то комнате. Или — в домишке, состоящем всего лишь из одной комнаты. Под спиной — жесткое дерево грубо обтесанной неширокой лавки; ноги как будто болтаются в пустоте, в нос забивается помесь пыли, старости и сухих растений. Сквозь маленькие слепые окошки видна лишь пустыня. Альдгрим осторожно сел и потер глаза. Он ничего не помнил. Знал только, что в сумасшедшей попытке угнаться за ветряным видением в соколиной шкуре загнал Призрака до полного изнеможения и пены у рта, и тот в конце концов сбросил его с себя куда-то в кромешную темноту, а сам — упал, где остановился. Кажется, позади них поднималась песчаная буря, и они оказались в ее полной власти, потому как даже попробовать встать для Альдгрима тогда было подобно смерти. Да и Призрак от натуги издох, похоже. Так, получается, что он умер? На зубах скрипел песок. Удивительно быстро забытое и оттого еще более гадкое ощущение. Альдгрим потер руками лицо и снова коротко осмотрелся. Пернатого привиденья поблизости не наблюдалось. Вокруг — узкие лавки, травяные пучки в переплетении потолочных балок, слабо подпертая стареньким табуретом дверь… И — бадья с водой. Мужчина поспешно подорвался с лавки, ни секунды не считаясь с ломотой в костях, и, хромая на обе ноги, жадно бросился к темному от старости, чуть подтекающему сосуду. Даже если это уже посмертие, ничто не мешает ему напиться. Вода была отвратительно теплой и имела какой-то странный, прогорклый привкус, но, несмотря на это, остановиться Адьдгрим не мог очень долго. Он пил и пил, будучи не в силах оторваться от живительной влаги, постепенно делающей его тело еще более тяжелым, чем оно казалось ему изначально, и в конце концов, прервать утоление жажды мужчину заставил только начавший вдруг раздаваться за его спиной мерный скрип. Скрип не создавал ощущения внезапности — он как будто всегда раздавался в комнатке, но в какой-то момент словно просто начал увеличивать громкость и тем обратил на себя внимание. И это было… нет, не странно. Скорее, пугающе. Хотя бы потому, что еще минуту назад в комнате, кроме самого Альдгрима, никого не было. Мужчина отстранился от бадьи с прогорклой водой и, медленно обтерев рукавом рубахи подбородок и рот, обернулся. У почерневшего от копоти потухшего очага стояло теперь мерно покачивающееся и оттого негромко скрипящее кресло. Старое, рассохшееся и укрытое какими-то безобразными выгоревшими лохмотьями, оно казалось пустым, но Альдгрим был уверен, что это отнюдь не так. Будь кресло пустым — оно бы и не качалось, ведь в домишке не ощущалось ни единого дуновения, которое смогло бы сдвинуть громоздкую грубую мебель с места. Мужчина снова сглотнул — слюна несмотря на недавнее утоление жажды все равно была горькая, вязкая, какая-то почти тошнотворная — и шагнул от лавки с бадьею к креслу, стараясь двигаться насколько мог бесшумно. Половицы, словно стремясь поскорее его обнаружить, предательски заскрипели; теперь деваться было уж точно некуда. Альдгрим в три больших шага одолел расстояние, отделяющее его от кресла, и, не давая внезапному ужасу схватить его за горло склизкими огняными пальцами, заглянул за его обмотанную лохмотьями ломкую спинку. Там, глубоко зарывшись в продавленное сиденье, как в нору, дремала похожая на мумию высохшая старуха с синюшными словно у мертвеца губами. Сон ее был явно чуток. Только Альдгрим приблизился — она медленно подняла тяжелые веки и вперила в него взгляд впалых глаз. Зрачки и радужки у нее были до того темные, что сливались между собой, зато белки — грязно-желтоватые, как будто в каком налете. Полубеззубый старческий рот изогнулся в кривой ухмылке. Старуха сухо хохотнула — как горох в ларях перекатывается — и похлопала себя по укрытым ветхим пледом коленям замысловатым стуком, похожим на перестук костей. — Пришел! Пришел наконец — подумать, и века не протянулось! — голос у нее был неприятно дребезжащий, походящий на звук искореженного колокольчика. Альдгрим поморщился чуть заметно — и, не давая себе испугаться синюшных губ и высохшего почти до состояния черепа лица хозяйки дома, выдал требовательно: — Кто вы такая? И как я вообще оказался здесь? Я ведь… — тут его голос сорвался все же, ибо мертвым назвать сам себя Альдгрим не посмел. Потому он сердито свел брови — и повторил: — Как я оказался здесь? И что это вообще за место? Старуха снова раздалась неприятным гороховым смехом. — Ты здесь оказался, потому что хотел Золотой край покинуть, — заявила ему она — и ткнула вдруг в грудь худющим костлявым пальцем. — Говори, зачем тебе его покидать, а? Отчего не живется здесь? — дребезжащий голос стал издевательским. — Все равно умрешь! Альдгрим дернулся, отпрянув от нее, и стиснул зубы. В нем горькой волной поднималось полное недоуменья и страха бешенство. Где он? И что происходит, поглоти зыбучий песок все?! Он умер? Или все-таки он не умер?! — Где я? — еще раз настойчиво вопросил он в итоге, накреняясь к креслу опасно низко и вновь заглядывая старухе в лицо. — Нигде! — отозвалась та со злым дребезжащим весельем. — И путь отсюда только один — тот, что я тебе укажу! — она снова постучала себя по костяным коленям замысловато и сухо прищелкнула тощими пальцами. — А за мой указ по счетам платить надобно! Мужчина набычился, кулаки сжал — и тут же все в теле его отдалось угрожающей ломотою, как будто бы не имел он возможности ни движения без старухиного ведома совершить. Только дернется — и она тут же все мышцы его больно потягивает за ниточки. Тут-то он наконец и понял, в чьей обители, видимо, оказался. — И чего ты хочешь за свой указ? — в конце концов обронил он глухо. Старуха закачалась в кресле с не пойми откуда взявшейся в ее дряхлом теле силою — и исказила лукаво в усмешке синюшный рот. — А все, что у тебя есть. Альдгрим на это только плечом пожал. — У меня окромя одежды есть только конь да меч, — а больше и впрямь у него ничего не было. Хозяйка прикрыла глаза лениво, как будто задремала вновь на какой-то миг, и сухо прохмыкала что-то под нос себе. — Пустыня уже сожрала твоего коня, — заявила она в итоге — и протянула вдруг иссохшую желтую длань к мужчине. — А вот меч — давай-ка, мне пригодится. Там, куда ты идешь, тебе он уже все одно без надобности. И тут же как по ее безмолвному приказу дернулась фальката у Альдгрима с пояса, истерзала потертые ножны — и устремилась к креслу. Приземлилась старухе на костяные колени, пыхнула алым — и исчезла без малейших следов. Старуха покивала головой в ответ на это действо — и вдруг дернула себя за волосы резким рваным движением. Вырвала тонкий грязно-серебристый пучок у самого виска, больно цапнула Альдгрима за руку и, бормоча что-то скрипуче-певучее себе под нос, завязала мудреный волосяной узелок на его запястье. Узел тотчас же засветился, стоило хозяйке потуже его затянуть, и озарил неопрятную комнату тусклым сиянием, нитью тянущимся куда-то за дверь. — Все, — буркнула старуха и снова глубоко задвинулась в свое кресло, прикрывая глаза опухшими, покрасневшими как от натуги веками, — убирайся теперь отсюда. Нет тебе больше другой дороги, а эта приведет куда надобно. Альдгрим закусил изнутри до крови щеку — в пересохший и спекшийся от нового прилива жажды рот хлынула солоноватая горячая влага — и коротко кивнул старухе растрепанной головой, прежде чем отвернуться к двери и выйти из неопрятного кривого домишки в бушующую ветрами пустыню.

*о*о*о*

Тусклое серебристое сияние от призрачной нити, обхватывающей запястье Альдгрима, как будто ограждало его ото всех напастей, которые только мог учинить Золотой песок. Буря билась и билась вокруг него, но так и не смогла даже песчинкой по его коже чиркнуть. И мужчина, сознавая свое теперешнее превосходство, неумолимо двигался сквозь нее вперед, медленно, но верно отходя дальше и дальше от похожей снаружи на утопающую в песке землянку кривой избушки. Душная непогода выла ему в уши на разные голоса, хохотала в лицо захлебывающимся шакальим лаем — или голосом Карима просила о помощи. Воскрешала в избитой, ущербной памяти все лики прошлого, поднимала со дна высохшего было колодца его страданий все прежние боли, сомнения и лишения. Убеждала, что будто напрасно он оставил только оживший снова его хлопотами Эскуриал и жителей его, многие из которых даже словно бы стали его друзьями. Но все это были лишь грезы да миражи. И чем настойчивее стремилась закрутить его в своем хаосе песчаная воронка, тем крепче стискивал Альдгрим зубы и тем ярче Зарю Серебряного ветра с дырою в пернатой груди вспоминал. Не было ему обратно дороги, так сказала жуткая костяная старуха, и словам ее положено было верить, ибо никем иной она была, как ведуньей, а ведуний, живущих на границе между мирами, в Огненных землях было нельзя ослушаться. Слишком уж дорогую цену придется за свое ослушание заплатить, коли сойдешь с указанной тебе дороги — так говорили торопливо испещряющие ветхие листы сказки. Кто-то говорил, ведуний по всей Дарре великое множество, кто-то считал — ведунья была одна и даже имя свое имела, которого, однако, всуе не следовало поминать, ибо была костяная старуха отражением и сестрой той богини, что мир этот создала, и после ухода сестры своей одаривала людей по собственному разумению. Так или иначе, спорить тут было нече — на поводу у Черной бури идти не следует, и раз так — надо ступать туда, куда нить ведет, и забыть обо всем ином. Когда вяжущий ноги зыбучий песок начал как будто плавиться и превратился в стеклянный наст — Альдгрим даже и не заметил. Слишком он занят был попыткой не обращать внимания на посылаемые ему жадной Бурей гнусные миражи. Первая кража, первые деньги, первая кровь… В жизни Альдгрима было не слишком-то много радостей, и грела теперь только мысль о том, что все это переносится им не зря. Что все это время он был нужен кому-то, что кто-то его искал, наблюдал за ним, сопереживал ему. Пусть даже и просто сокол. Пусть даже и просто дух. Дух ветра. На секунду Альдгриму показалось, что он видит силуэт расправившей крылья птицы далеко впереди себя — но это была лишь его собственная фантазия и ничего более. И если дело дошло до них — это значило, что следует поспешить. Мужчина хорошо знал самого себя — он не имел понятия, куда шел и сколько времени, а от неизвестности устаешь быстро. И — начинаешь злиться. Тонкий стеклянный наст как будто застывал перед ним буквально за секунду до того, как Альдгрим заносил ногу для нового шага, при этом позади он тотчас же рассыпался и оставлял от себя только пустоту жадного зыбучего песка, который грозил утянуть тебя под землю, коли оступишься. Потому оступаться было нельзя. И останавливаться нельзя было тоже. Остановишься, казалось Альдгриму — ухнешь в горячую золотую воронку вместе со своей ненадежной тропкой. Постепенно вокруг становилось явственно холоднее. Песок заканчивался, истаивал — и вскоре стеклянный наст под ногами Альдгрима исчез, уступив место неширокой дорожке из скользких прозрачных кирпичей. Дорожка не исчезала у мужчины за спиной, но от нее парило — как будто кирпичи таяли под солнцем и превращались в воду. Впрочем… может быть, так и было?.. Дорожка оказалась недлинной — по крайней мере, Альдгриму не казалось, что он следует по ней целую вечность. Привела она к огромному камню, видному еще издали. Камень сиял — нежно, ровно, без переливов, как будто в нем пульсировала какая-то особая сила, и чем ближе мужчина к нему подходил, тем отчетливее понимал, что не ошибается. Камень был испещрен прожилками, в которых будто текло жидкое сияющее пламя — и это было пламя жизней сотен и сотен людей, отдавших свои жизни Дарре — и в частности Золотому краю. Уж в этом Альдгрим был уверен, ибо что это может быть, как не сердце создательницы-богини, согласно множеству сказок находящееся на скрытом острове в самом центре их, в общем-то, небольшого мира. Мужчина шел, украдкой осматриваясь, и уголки его губ чуть дрожали. Так вот, значит, какой он, центр их мира. Единственное в Дарре место, до того напоенное магией, что даже дышать здесь легче, чем где-либо еще на свете. И конечно, у такого места обязательно есть хранитель. Альдгрим подошел к камню почти вплотную и осторожно, боясь обжечься, коснулся одной из мягко пульсирующих прожилок, похожих на маленькие лавовые реки. — Я уж думала, не придешь, — Альдгрим дернулся и обернулся на прозвучавший внезапно голос. За его спиной стояла сухопарая высокая женщина в амарантовом мафорье, укрывающем ее с головы и до самых пят. Женщина коротко и церемонно склонила голову в знак приветствия и тоже подошла к камню. — Я тебя тут давненько жду. Мужчина сузил глаза (он все еще видел необычайно ясно, и ему было до сих пор странно и радостно осознавать, что колдовство его возлюбленной призрачной Королевны не только не является сном, но еще и доказывает, что он не сошел с ума). — Вы — Морана, — выдохнул он, не вопрошая, но утверждая. Конечно, кем же еще могла эта женщина быть? Все как в сказках рассказывалось, и все — правда. — Да, я Морана, — женщина плавно ему кивнула. — А ты, вероятно, смертник, — и уточнила тут же: — Смертник, который хочет пройти сквозь стену и которого я призвана к этой стене привести. Альдгрим впился в нее прищуренными глазами. — Стена Серебряного ветра, — уточнил он, сам не зная зачем, ведь на его решение это уже никак бы не повлияло. — Огромная вьюжная цитадель — не миф? Морана позволила себе сухую усмешку. Лица ее не было толком видно — только тонкие искривленные губы да острый выдающийся подбородок торчали из-под мафорья. — Сказки не врут, — снисходительно поведала она, — никогда. Просто им не многие верят. Ну так что? — вновь скользнув кончиками бледных костлявых пальцев по похожим на вены пульсирующим прожилкам огромного сердца-камня, женщина склонила голову к покрытому глухим одеянием плечу. — Согласен идти со мной? Альдгрим сжал руку в кулак, невольно потянувшись к своему поясу, чтобы проверить оружие — на всякий случай, — но нащупав лишь пустоту растерзанных ножен — и глубоко вздохнул. — Я согласен, да, — впрочем, оставалось ли еще что-то, раз дорога всего одна? Он скользнул языком по пересохшим губам — не каждый день отправляешься в путешествие с воплощенной смертью — и для верности повторил: — Я пойду.

*о*о*о*

Они долго шли, приноравливаясь к течению родившейся словно из пустоты реки, и Альдгрим молчал, только прислушиваясь к ее ласковому журчанию. Он не спал — потому что не уставал, не ел — потому что не чувствовал голода, и единственное, чего ему нестерпимо хотелось — это припасть к проточной воде и умыться. Холодна ли эта вода? Свежа ли? Поможет ли она ему избавиться от снова царапающих глаза песчинок, набившихся под веки за время его пути? Прояснит ли она его вновь замыливающееся зрение? Но проверять это было как будто неправильно и неловко, пока рядом шествовала воплощенная смерть, даже травы своими шагами не приминая. Потому и шагал Альдгрим, только изредка щурясь да потирая веки. Молчал да давил сапогами лепестки растущих вдоль берега прекрасных плакучих деревьев, одетых в белое. Река вилась по правую руку от него широкой искрящейся лентой и уходила далеко в синеву прячущихся в дымке гор, постепенно истончаясь да становясь как будто серебряной ниткой. Прерываемая одним только журчанием тишина не была приятной, но и говорить Альдгриму было с древней богиней не о чем. Впрочем, сама Морана как будто так не считала. — Умойся, чего уж ты, — словно угадав его желание, сказала она вдруг. Махнула закутанной в амарант рукою в сторону сияющей синей воды да подсказала: — Только правильно это делай: опустись на колени перед рекою да спроси сначала ее позволения, а потом уже и воды зачерпывай. Если сочтет Айра тебя достойным, то все твои горести и недуги смоет. А нет — так хоть просто песок из-под век вымоешь. Голос у нее был спокойный и равнодушный. Альдгрим послушался. Они остановились, и он, подойдя вплотную к воде, опустился коленями в подернутую кружевным инеем голубую траву. Прикусил изнутри щеку, прищурился на текучую прозрачную голубизну — и произнес, не чувствуя никакой, однако, уверенности: — Я… прошу позволения у реки Айры, чтобы умыться, — и зачерпнул ладонями обжигающе ледяную воду, не став дожидаться какого бы то ни было отклика. Кожу тут же закололо, словно сковывая таким холодом, какого мужчина никогда в жизни не ощущал, — и тут же стало так легко, как будто Альдгрим весь в той воде выкупался, окунулся в реку прямо в запыленной рубахе да в задубевших штанах. И запыленные песком глаза как будто бы сразу же прояснились. Морана опустилась на траву рядом да зачерпнула воды рукой (мелькнули и скрылись под алым покровом костлявые белые пальцы). — Отдохни, молодец, — усмехнулась коротко, — отдохни. Нам с тобой спешить все одно некуда. Альдгрим в ответ на это только пожал плечами да опустился совсем на холодную голубую траву. — Я думал, — сказал он тихо, — эта река называется по-другому. Я ведь читал о них. Как увидел ее — подумал, что это Артра. Воплощенная смерть хмыкнула. — Тогда ты и прав, и не прав одновременно, — отозвалась она. — Это отчасти Артра. Айра — один из ее трех протоков. Саму развилку ты пропустил, да, впрочем, вряд ли ее и увидел бы — тебе было не до того. Альдгрим поджал губы и все-таки метнул в древнюю богиню сердитый взгляд. Он боялся ее, это правда, но она была здесь, в конце концов, не для того, чтобы жизнь у него забрать, так что стоило ли лишний раз опасаться? — Расскажи мне, — попросил он, решившись. — Расскажи про все. Эти сказки… они явно не врут, конечно, раз ты сама подтвердила их истинность. Но их слишком мало, чтобы можно было все-все понять. Морана склонила голову, и амарантовая ткань сползла ей еще сильнее на лоб. — И о чем же ты хочешь услышать? Мужчина откинулся спиной на заиндевевшую траву и уставился в синее небо. — Расскажи мне о четырех краях. Как они появились? Я знаю, что Дарра спит в сердце земли. И понял, конечно, что это был там за камень — только б дурак не понял. Но что было дальше? Она уснула — или умерла, — и что стало с ее дочерями? Смерть хохотнула. — Это длинная история, — дразняще произнесла она, как будто все это время ожидала, что он именно об этом ее и спросит. — И если не возражаешь, я начну сначала.

*о*о*о*

Жили на свете две сестры, Дарра и Морана, и олицетворяли они собой жизнь и смерть, созидание и разрушение, рождение и умирание. Жили они без цели, блуждали на просторах вселенной, странствовали по пустоте. И долгое время было так, пока не устала Дарра от бесконечных скитаний и не решила ответить назначению своему. Захотела она пустить корни и для того создала землю, вложив в нее свое сердце. На земле этой родились деревья и травы, и появился человеческий род, и так стала Дарра матерью всему живому, и названа был созданный мир ее именем. Воплощенная смерть поддержала сестру-создательницу, и вместе долгое время странствовали они теперь по лугам и лесам да учили людей всему, что им было самим известно. Так обрело их существование смысл, ведь породившая их пустота заполнилась. Многое за это время успела Дарра. Среди всего — вырастила она в своей груди четырех дочерей, которым завещать собиралась свое детище, потому как знала, что оберегать его постоянно сама не сможет. И вот пришел ее час. Жить без сердца не могут даже богини, и вскоре — менее, чем через тысячелетие, — позвал Дарру центр земли, маня вечными сновидениями о будущем порожденной ею культуры. Тогда топнула Дарра ногой, и удар молнии расколол единую прежде землю на много частей — где-то мелких, а где-то — огромных, похожих на отдельные государства. Несколько небольших островов-осколков назвала Дарра Лоскутными землями и отдала их во владение Герди, своей старшей дочери, ибо к ней она и пришла поведать о скором своем уходе. — Вечным сном я скоро усну, — сказала она ей, — а потому только тебе могу доверить все свои тайны, как самой старшей и мудрой своей дочери. Оставляю я свою землю заботам твоим и твоих сестер и делю ее поровну между вами. Тебе отдам я Лоскутный край, ибо видится он мне отголоском единой Дарры, а ты сама более всех на меня похожа. И отдала Дарра старшей дочери один из камней стихий да велела беречь его как зеницу ока, а как время придет — найти для него Хранителя. — Камень этот, — призналась богиня, — пятая часть моего сердца. Еще три из них отойдут твоим сестрам, а четвертая часть с самого создания Цветной земли спрятана в сердце этой земли на маленьком острове, там же, где скоро засну вечным сном и я. Как придет время — найди себе суженого, чтобы стал он тебе опорой, и вместе вы будете охранять и лелеять камень, дабы передать потом эту ношу своим потомкам. Пока камень будет доволен — довольны будут и земли твои. А если нарушишь ты мой завет — так и на себя, и на всех здесь живущих людей беду навлечешь. Так вот и стала старшая дочерь Дарры первой Королевной, которой предназначено было найти для Хайяна — морского камня — верного защитника, именуемого Хранителем. Оставшиеся земли Герди разделила между младшими сестрами поровну да одарила каждую из них оставленными матерью камнями стихий. Много ли мало ли прошло времени, но все было спокойно. И все это время берегла Герди пожалованный ей камень да искала себе по завету матери подходящего мужа. И все эти годы были бесплодны ее попытки, пока не привиделась ей однажды ее странствующая тетка, не останавливающаяся после смерти сестры в своих скитаниях ни на миг. Пришла Морана к Королевне в обличье старой цыганки в амарантовой шали с золотой каймой по углам. Склонила пред ней почтительно голову да попросила ручку позолотить, но как только протянула ей Герди один из своих перстней — схватила ее ладонь да заскользила костлявым пальцем по белой коже. — Не найти тебе суженого своего ни на ярмарке, ни в богатых дворцовых залах, — предрекла она, — потому как приплывет он в твои земли на могучем корабле да будет родом из чужих краев, так что ждать тебе его надо не в городе, а в порту. С тем отпустила она руку Герди да откинула плат с головы, и узнала Королевна Морану, и поклонилась да обещалась тетке-богине, что не забудет ее совета. И — не забыла, конечно: гуляла с тех пор вечерами по берегам залива и считала дни да недели — ждала, что корабль будет роскошный, и что капитаном там будет прекрасный принц. И спустя несколько месяцев в бухту города-крепости Эйрих — младшего брата королевнина замка — действительно прибыл могучий корабль, несомый алыми парусами. Вот только капитаном там был не просто принц, а принц среди разбойников. Но это Медную Королевну не испугало, потому как помнила она наущение своей тетки. Выдала Герди себя за мещанку да пришла в порт знакомиться с принцем-разбойником. А чтоб точно проверить, тот ли он, кто ей нужен, повесила она нежно лелеемый Хайян на цепочку да спрятала на своей груди. И вот встретились на берегу моря Хранитель Кастор да Медная Королевна, и тут же Герди в него влюбилась да попыталась увлечь собою. Но непрост оказался молодой разбойник и попытался ее обокрасть. Обнял, прижал к себе — и давай мед из уст лить. Герди его слушала-слушала, млела, но спуску себе не давала — загорелся осколок материного сердца у нее на груди да обжег своим жаром, да уколол острыми гранями. Блеснул сквозь тонкую шаль — и тут же привлек тем внимание обаятельного воришки. Потянулся Кастор к тому, что счел драгоценностью — и тотчас же руки едва не до мяса себе обжег, ибо кто же к волшебному камню с корыстными целями прикасается? Такой камень любого даже самого достойного по себе разбойника недовольством своим обожжет. Рассмеялась тут Герди, не став слушать ругань да обвинения, и поймала разбойника за запястья. Окунула обожженные длани в воду — и тут же их исцелила. — Теперь, — лукаво спросила, — со мной пойдешь? И золотом, и каменьями тебя одарю. Все твое будет — бери что хочешь. Привела она его в замковую сокровищницу, встала сама посередь золотого ковра да спустила с плеч воздушное одеяние. — Бери, — разрешила, — все, чего душа пожелает. Но помни — ежели ошибешься, назад потом взятого не сменяешь. Качнул головой Кастор да рассмеялся. — Да зачем мне и камни, и драгоценности, если я могу саму Королевну из вверенных ей земель украсть? Украду Королевну — и все мое. Сказал он так — да шагнул к Герди. А та эдак понимающе головой качнула — и ни на волос ближе к нему не стала, так и осталась стоять разоблаченной на золотом ковре. Близка — да недосягаема. — И я сама, и все мои богатства твоими будут, если ты мне позволишь сердце твое украсть, — ответствовала ему она. — Отдашь сердце — и все твоим станет. Огляделся Кастор вокруг себя, метнул в разоблаченную Королевну довольный взгляд — и с усмешкой рванул на себе рубаху. — Считай, всего ты меня купила. Так и исполнила старшая Королевна материнский завет. До сих пор правит она на просторах Лоскутных земель, до сих пор носит ее муж-разбойник в груди своей камень моря, и растет у них окруженный любовью и лаской сын. Жаль только, у младших ее сестер не так гладко все получилось.

*о*о*о*

Бронзовую Королевну постигла иная участь. Не столь легкая и счастливая, но спокойная. Час ее пробил, когда она нашла она Хранителя. Вот только не для себя — для своей преемницы. Как нашла она его да обучила, так и пришло время ей отойти — обратилось в ритуальном огне в прах ее тело, а душа — отправилась в центр земли, дабы там с матерью соединиться. И только сила от ней осталась. И осталась эта сила бродить по Бронзовым горам, ища для себя вместилище. Шло время, и Хранитель гор один нес на себе бремя владычества над Бронзовыми землями. В груди его вместо сердца бился камень Киэн, а само сердце дожидалось в резном ларце преемницы Королевны. Преемницу искали и ждали долго. В любом городе Края могла она появиться, в любом могла родиться дому. Но могла и не рождаться, потому что сила способна была избрать и уже живущую на свете девушку. Так и произошло. Цепи гор запели, стоило этому наконец случиться, и Хранитель поспешил разыскать наследницу, даже не ждавшую от судьбы этакого подарка. Счастливицей стала нищенка Шаэн из маленького городка. Она была слепа и жила только милостью неравнодушных к чужому горю людей. В то утро, как нашла ее сила покойной Королевны, бедняжка прозрела — и услышала песнь земли. И пока со страхом она слушала эту песнь, ведь городок благоговейно наблюдал, как скачет по главной дороге сопровождающий паланкин кортеж — камни пели не только новоявленной Королевне, но еще и вели к ней предназначенного ей судьбою Хранителя. И именно роскошный торжественный паланкин был первым, что четко увидела перед собою Шаэн, только сделавшись зрячей. Обратно в затерянный среди горных колец замок Дарий паланкин вез не только Хранителя, но и Королевну-нищенку, ошеломленную до глубины души, а оттого — совершенно лишившуюся чувств. Очнулась Шаэн уже не на привычной соломенной подстилке и не под покровом золотисто-песочного паланкина, а в богато украшенной комнате, больше похожей на храмовую обитель. Ей прислуживали и называли ее светлой Королевной и госпожою с утра до вечера, а ближе к полуночи в роскошной комнате появился юноша. Только вошел он, одетый в белое с краснотой, и резко рукой махнул, как тут же вся прислуга и устремилась прочь. Плести словесное кружево он не стал — все выложил Шаэн как на духу. — Ты в этом Краю живешь, потому знаешь, кто правил нами и во что мы все верим, — сказал он ей. — А теперь сама символом людской веры сделалась, оттого и исцелились твои глаза. Сила Бронзовой Королевны нашла тебя, поэтому ты прозрела — и поэтому оказалась здесь. Нынче имени твоей предшественницы никто не знает, но все неизменно любят ее и чтят за дарованные им когда-то давно мудрость, долголетие и покой. А теперь Королевна — ты, любят и чтят тебя. Так изволь этому соответствовать. Испугалась Шаэн, закрыла лицо руками. — Но я никакая не Королевна! Однако юноша был непреклонен. — Мое имя Альвис, — сказал он. — Я хранил для тебя этот замок и искал тебя двадцать весен, и от предначертанного тебе не уйти. Ты прозрела и стала видеть не только глазами, Шаэн. Ты теперь можешь слышать камни — и видеть можешь глазами земли и камня. А раз так — нигде не будет тебе покоя, пока ты завещанного не исполнишь. С этим он оставил ее и вышел. И так потянулись дни. Долгое время Шаэн не покидала отведенных ей комнат, долгое время боялась касаться витражей на окнах, шкафов, зеркал… А только осмелилась — тут же как будто руки ожгла стоящей на столе шкатулкой. Шкатулка была из оникса, и ее резные бока вмиг оставили на ладонях у Шаэн метины — не больные, просто заметные. Как будто вот так попытались ее позвать. Шаэн откинула тонкую крышку — и потерялась в ароматах бумаг и чернил. Покойная Королевна писала своей преемнице. Обо всем писала — объясняла, кем стала Шаэн, что она может, что надо делать… Кто такой юноша в белом с краснотой одеянии. Королевна писала, что нашла и вырастила его, что всему обучила. Писала, что он судьбой предназначен Шаэн, и что ему очень больно. Что Шаэн должна облегчить его страданья, позволив вырезать из своей груди сердце и другим сердцем его заменить. Ведь так требуется. Так надо. В тот день Шаэн вышла из своих покоев впервые с тех пор, как появилась в замке. Она долго блуждала по коридорам, разыскивая Альвиса, но гулкие комнаты были пусты, и приняло ее только святилище, где на алтаре в костяном ларце билось сердце. Стук его Шаэн услышала еще от самых дверей, а потому не осмелилась подойти поближе — слишком живы были образы, затопившие ее при прочтении писем почившей Королевны. Слишком страшно ей было пытаться совершить предначертанное, тем паче, что в избранность свою она все еще не верила. Видеть лица людей и окружающий мир ей было внове, а незнакомый замок, в котором она и не думала никогда оказаться, лишь добавлял сомнений. Уж больно он был неживой и пустой, и только немногочисленные слуги — жрецы, как почтительно поведала Шаэн одна из девушек, не смея поднимать на нее восхищенных глаз — делали его не таким пугающим. Однако время не ждало и не замирало, и вскоре юная Королевна познала все премудрости своего дара, хотелось ей того или нет. Песнь земли слышалась ей во снах, шепот камней сопровождал ее, куда бы они ни шла. И посему ничего ей не оставалось, кроме как вновь попытаться отыскать печального юношу в бело-красном средь переплетений гулких коридоров. На второй раз Альвис нашелся на замковой башне, куда Шаэн привели сами камни. Он стоял у широкого подоконника, на котором курлыкали о своем голуби, и гладил сидящую на его руке белоперую птицу по маленькой круглой головке. Голубка выглядела взъерошенной и усталой, и сам Альвис показался Шаэн таким же. — С Синих земель пришло письмо, — произнес он печально, и девушка не посмела его прервать ни единым словом. — Твоя сестра, преемница Серебряной Королевны, пишет, что закрывает подступы к материку. Окружает земли свои стеной ледяного ветра, превращает ее в цитадель. Боится, как бы не хлынул к ней поток перепуганных людей с Золотого края. Шаэн нахмурила брови — хотела сказать, что Серебряная Королевна никакая ей не сестра, что она даже имени-то ее не знает. Но отчего-то смолчала. Спросила только: — А… что такого там, в Золотом краю? Альвис глухо вздохнул, будто сдерживая в себе рычащее сухое рыдание. — Народ Королевну сжег, и дочь ее обязалась отмстить за мать. Шаэн на это сжалась испуганно, втянула голову в плечи. На башне сразу будто бы стало зябко, хотя до этого она словно купалась в теплых солнечных лучах. Альвис криво усмехнулся, глядя вниз, на теснящуюся на горных отрогах Дарану, находящуюся от замка как бы слегка в отдалении, но все же окружавшую его при этом плотным кольцом. — Наш народ не столь бессмысленно жесток для таких деяний, — словно прочтя мысли девушки, произнес он. — Твоя предшественница подарила ему мудрость и долголетие, и благодарность людей безмерна. Но тебе следует торопиться. А почему — неясно. — Я нашла письма, — сказала Шаэн вместо ответа. — Ее письма. Она там… говорит о всяком. Рассказывает о даре. О предназначении, — она запнулась — и выдохнула: — Что случится, если я… не отдам сердце? Альвис повел плечом. — Ты умрешь, — ответил он просто. Голос его был спокоен, ровен и ни на мгновенье не сбился. — И я тоже умру. И весь наш Край поглотит земля. Камни сомкнутся над нами, и не останется ничего, кроме одной огромной скалы посреди бушующего океана. — А если… если я сделаю как она мне велит? И как говоришь ты. — Мы все будем жить как прежде, — Альвис обернулся к ней и развел руками. Глаза у него были ясные и печальные, как будто стыла в них застарелая, невыраженная мука, которую он отчаялся побороть. — Пойми наконец, мы оба — часть механизма нашего мироздания, и этого никак не переменить. Ты перестанешь быть Королевной только если умрешь. Шаэн молчала. Оставался незаданным только один вопрос — умрет ли она, если попытается выполнить то, что должно. И Альвис, конечно, увидел ее сомненье. Он и вовсе смотрел так, словно все знал о ней, что было неудивительно. Выросший в похожем на храм замке под заботливым крылом женщины, заменившей ему мать, он смотрел так на всех людей. — Ты не умрешь, — ответил он на невысказанный вопрос. — Но и прийти ты должна добровольно. Так же, как сегодня нашла меня. Когда ты действительно придешь к тому, что это необходимо — все сбудется. Смотри только, чтобы не стало поздно. С этим обошел он ее кругом — так, чтоб даже ненароком не прикоснуться — и оставил одну на башне. И снова потекло время, полилось медленно и тягуче, как мед из опрокинутой вазы. Время текло — а Шаэн читала и перечитывала адресованные ей письма мертвого человека, который спал прежде в той же кровати, что и она сама, писал за тем же столом, смотрел в те же окна на ту же местность… Только говорили они с разными людьми, каждая — в свое время. И так бы все продолжалось, если б в одну из ночей она не услышала биение сердца. Тот самый стук из святилища. Из костяной шкатулки. Это звучало как будто кто-то поставил ларец у самой ее постели. Как будто сердце ее звало. И Шаэн не посмела противиться его зову. Пришла в святилище — босиком да в одной ночнушке, — и опустилась спиной на холодную каменную плиту. И тут же словно сковало ее с головы до пят. Ни вздохнуть, ни двинуться, ни закричать. Только и оставалось смотреть, как сгущаются тени под купольным потолком. Те же затанцевали, забесновались — словно живые люди, бьющиеся в припадке — и бросились вдруг на нее сумрачным клубком, отнимая зренье и слух и оставляя одну лишь тьму. Усыпляя бьющийся в ее груди ужас — а с ним и ее саму. Утром Шаэн проснулась в своей постели. На груди у нее против сердца алел рубец. Окна были распахнуты, и по комнате, разбивая шепот каменной толщи замка на обрывчатые словесные кружева, гулял ветер. Альвис сидел полубоком на подоконнике. Белое с краснотой одеяние он сменил на темно-зеленый бархатный шлафрок, сделавший его как будто свежей, моложе. И даже застарелая мука словно исчезла из его глаз. Он обернулся к Шаэн, стоило ей лишь приоткрыть губы, чтобы спросить — неужели все? — и, просветлев лицом в легкой полуулыбке, ласково произнес: — Больно — только решиться, верно? И Шаэн впервые с момента своего появления в похожем на костел замке улыбнулась в ответ на его слова. Так нашел своих охранителей второй осколок сердца великой богини.

*о*о*о*

— А Золотой и Серебряный края? — Альдгрим нахмурился. — Если в других краях сейчас все в порядке, если там царит мир, то что… — он чуть было не назвал Огненные земли своим домом, но вовремя вспомнил, что отказался от жизни там, и замолк. Морана издала сухой смешок, всколыхнувший как будто все ее одеяние. — Золотой и Серебряный края теперь связаны, — торжественным, предвкушающим тоном произнесла она, — потому как Серебряная Королевна в Огненных землях нашла тебя. Ты родился, чтобы стать частью великого замысла моей спящей сестры, но пошел не по той дороге, и хотя Мистраль везде был с тобою под видом сокола, у него не сразу вышло вернуть тебя к тому пути, ради следования которому ты появился на этом свете. Альдгрим хмыкнул. Как зовут, интересно, других зорь ветра? Он вытянулся на покрытой кружевом инея голубой траве и прикрыл глаза, погружаясь в очередную сказку. Еще не законченную, находящуюся в самом разгаре. В сказку, частью которой был, как оказалось, сам. У Серебряной Королевны — первой еще, что плоть от плоти была сестрой самой старшей из четырех, Герди, — тоже была семья. В положенный срок передала она своей дочери Артрис материны дары и отрядила в помощники старшего из четырех Духов ветра — мудрого холодного Мистраля, который взялся искать юной Королевне суженого. Сама Артрис в этом деле тоже, впрочем, не отставала — каждую ночь засыпала она да ходила сквозь сны — свои и чужие — в другие Края искать подходящего человека, ибо в своем Краю его не нашла. И хорошей то было затеей, пока самая младшая из Королевен, владычица Огненной земли, не потеряла своего возлюбленного Хранителя, которого камень сжег дотла. Столь внезапная смерть верховного шаха вывела Край из равновесия, воцарилась в землях его смута из-за голода и засухи, и одинокую, ослабшую Королевну сожгли на костре. Осталась от нее лишь ее юная дочь — Кидис, ставшая новой шахиней. Осиротев из-за людской злобы, но получив в наследство божественные дары, взъярилась Кидис на народ Огненных земель и наслала на него проклятие Золотого песка, мстя за безвинно убиенную мать. Лишь кровь, сказала она, сдерживать будет мою кару, и до тех пор будет проливаться она на проклятом ристалище, пока не отыщется в Золотом краю человек такой силы, что будет достоин он стать мне мужем. Артрис деяний сестры не одобрила, хотя понимала ее печаль, и оттого закрыла свой Край ледяной стеной, чтоб не задело проклятье сестры и ее народ. Однако долго продолжаться так не могло — каждую ночь путешествуя через сновидения по другим землям, Артрис истощала саму себя, и пришло то время, когда не смогла она сдерживать собственное заклинанье. И тогда то, что было спасением для ее людей, обернулось для них кошмаром. Серебряный край погрузился в Ледяной сон. Медленно расползалось заклятье по Синим землям — по маленькой травинке, по кусту, по дереву… Покрывалось все постепенно инеевыми кружевами, и что трогали эти кружева — то тотчас же застывало. Лишь замок на фьорде еще долгое время оставался для заклятия неприступен, но все-таки пал и он, потому как заблудилась в одну из ночей его сиятельная хозяйка во снах и не вернулась к себе домой. — И что же будет с Золотым краем теперь? — Альдгрим, не сдержавшись сорвал травинку и сунул в рот; тонкий стебель отломился со звонким «дзинь» и опалил нёбо ледяной прохладой. — Если я помогу Артрис, если дойду до ее обители, то ее земля… — Ее земли сбросят оковы сна, — согласно склонив голову, отозвалась Морана, — и твой собственный путь будет на том окончен. Ты воцаришься здесь рядом с Серебряной Королевной, станешь ее опорой и маяком. Твоя сказка кончится, а в Золотом краю она еще продолжается. — И кто же будет героем там? Кто спасет эту землю? — Ее мог бы спасти и ты, но ты покинул проклятое ристалище Кидис, свернул с этого пути и уступил свое место другому достойному человеку. Тому, кому этот путь и правда предназначался. — И кто же он? Просвети меня. — Ты прежде считал его братом, а сейчас честишь мертвецом, хотя он уже успел встретить свою судьбу. В отличие от тебя. Альдгрим сжал зубы; травинка стеклянно переломилась у него во рту. Не могло такого произойти… — Карим? — он требовательно посмотрел на женщину-силуэт. — Ты ведь говоришь о нем! — смешной то вопрос, конечно — ведь больше не о ком. Не было кроме Карима никого другого, кого он мог бы назвать своим братом. В гулком голосе красной Смерти послышалось удовольствие. — О нем. А о ком еще? О тебе там тоже говорят, впрочем. Думаю, ты будешь не прочь послушать. В конце концов, — в ее тон прокралась насмешка, — это только для нас двоих не так много ночей прошло. А вот твои бывшие подданные успели уже записать историю, выстроив ее на одних лишь словах из твоего письма. Это было слышать почти что весело, и Альдгрим со стеклянным звуком сломал еще одну подернутую инеем травинку. — И что же они придумали? Оказалось, Рамон и Бран были не так уж и далеки от истины. Называли его берсерком, спасителем и героем, поднявшим с колен их город и ушедшим в ледяную страну на поиски одной из мистических Королевен, в которых давно уж никто не верил. При этом они складывали вместе обрывки сказок в своей истории, соединяя их в целое и подгоняя под собственные измышления, и это в равной степени позабавило Альдгрима и восхитило. Он даже и не подумал спросить, откуда Моране известно обо всем этом, ведь коли она богиня — конечно, должна все знать. А раз так, он и про названого брата ее спросил. — Расскажи, — велел, — как Карим с Королевной встретился. А встретился Карим с ней и впрямь на ристалище. Она просто появилась пред ним однажды, став частью побитого кочевой жизнью Каравана, и сделалась его новой спутницей. Они вместе ехали в никуда впереди всех кочевников, вместе грелись вечером у костра, вместе ели, вместе смотрели в пламя. Худая, смуглая и поджарая, Кидис всегда была очень грустной и часто говорила Кариму, что огонь — это все, что у нее осталось. Рассказывала ему сказки, а он — не верил. Да и было бы удивительно, будь иначе. — Он теперь знает то же, что знаешь ты, — сказала Морана Альдгриму, — и разница только в том меж вами, кто сопровождает вас на вашем пути. Тебя веду к твоей цели я, а друг твой идет на поводу у Золотой Королевны, поднимаясь по Ступеням Дарры. И только от него самого зависит, достигнет ли он вершины. Альдгрим присел. — И что будет, если достигнет? Его сказка тоже кончится? Смерть кивнула. — Кончится, это верно. Но сказка — это еще не вся жизнь. И конечно, тебя волнует встретитесь ли вы еще на своем веку. Мужчина позволил себе усмешку. — Встретимся, разумеется, — уверенно отозвался он. И добавил, слегка задумавшись: — Если выживем.

*о*о*о*

Они шли еще долгое время после той длинной ночи, полной историй Дарры, и на пути у них встречались целые селения, люди в которых просто застыли, тронутые инеевыми кружевами. И с каждым селением красота Синей земли, спящей Ледяным сном, становилась все холоднее, отчего Альдгрим все же начал кутаться в почти не спасающий его в этом крае плащ. Однако все имеет свойство подходить к своему концу. В один из бесконечных дней, незаметно и плавно перетекающих в ночь и обратно, Альдгрим наконец-то увидел стену. Стена эта поднималась от земли до самых небес, теряясь в низких густых облаках, и представляла собой воплощенный ледяной вихрь, не ослабляющийся ни на мгновенье. Серебряная змейка реки уходила в сторону этой стены, неведомым образом пересекая ее, проходя насквозь. — Здесь начинается Алмазная цепь или, как ее называли пришлые, Синие горы, — медленно произнесла Морана, равняясь с Альдгримом, но ни на миг не останавливаясь — ведь Смерти чужд был трепет перед чем-либо, это перед ней как раз все трепещут. — Первый пояс земных укреплений Края. Теперь, — она сухо хмыкнула, — непроходимый из-за ветряной стены. Они подошли почти что вплотную к вихрю довольно скоро, но лишь оказавшись от него в паре локтей, Альдгрим увидел и ощутил всем своим существом этот бешеный, дикий ветер, лишь чудом не рвущийся истреблять все на своем пути и только вращающийся с холодным воем по кругу на одном месте. — Артрис… Серебряная Королевна, она… за этим вихрем? — пересилив свое несвоевременное малодушие, обернулся к Моране Альдгрим. Красная Смерть кивнула, глубже надвигая на обтянутое кожей сухое как череп лицо мафорий. — Большая часть Края находится в сердце бури, — с ледяным спокойствием отозвалась она. — И только тот человек сможет пройти сквозь стену этой бури и добраться до заплутавшей в своих сновидениях Королевны, чтобы спасти ее, кто отдаст этим землям сердце, — здесь Смерть вперила в него недобро горящий взгляд. — Каждая из моих историй включала жертву, и тебе придется ее принести, если ты действительно хочешь закончить все. Альдгрим усмехнулся, зябко ежась и посильнее натягивая на грудь полы мало согревающего плаща. Вихревая стена приглушенно гудела совсем рядом с ним, и страшно было подумать о том, чтобы шагнуть в нее. Еще страшнее — шагнуть без сердца. Однако Артрис… его королевна-призрак… Та, что охлаждала нежными ладонями его пылающие, слепнущие глаза. Та, что звала его к себе столько лет. Та, что искала его сквозь сны. Разве мог теперь он остановиться, оставить ее, обмануть надежду? Он ведь почти пришел. — Значит, здесь? — выдохнул Альдгрим тихо. — Тогда… — он пристально осмотрелся, близоруко щурясь, — где же жертвенник или жрец? Кто будет совершать это приношение? Морана весело хохотнула — словно кто потер друг об друга две сухонькие деревяшки — и обнажила затянутую в перчатку руку. — Все это перед тобою, слепой герой, — с предвкушеньем отозвалась она, откинула в сторону нижний край своего мафория… и извлекла из ножен на поясе его, Альдгрима, собственную фалькату. — Вот тебе жертвенник, — она указала на колючую серебристую цитадель за его спиной, а после того — на саму себя, — а вот тебе жнец с серпом. Все по правилам, честь по чести. Ну так что, — усмехнулась, — отдаешь Королевне сердце? Альдгрим закусил запекшиеся ледяной коркой губы — и произнес хрипло, не давая себе одуматься, испугавшись: — Отдаю, — и, сделав усилие над собой, сбросил на землю плащ, оставшись в одной рубахе, — бери, пока оно не замерзло насмерть. Морана колко и сухо расхохоталась, отвела, размахиваясь, в сторону руку, сжимающую фалькату — и откинула капюшон с головы. И тотчас в глаза Альдгриму впились словно бы не глаза, а тысячи острых льдинок. Ослепили его, не давая увидеть вечно теряющегося в сумраке амарантовой ткани лица, приморозили к месту, — но при этом не дали смежить веки. — Смотри-ка, — вкрадчиво зашептали будто со всех сторон, — взгляда не отводи от Смерти. Ибо коль отведешь глаза — оставаться тебе здесь навсегда ледяной горгульей. И Альдгрим смотрел, повинуясь шепоту. Смотрел, ничего не видя, кроме колючего ледяного света, казалось, вновь лишающего его только-только обретенного зрения. Смотрел в ледяной свет, сковывающий все его тело, раскурочивающий грудину — и ощущал, как ломаются и трескаются его промерзшие ребра, выпуская из своей клетки сердце. Смотрел и ощущал, но закричать — не смел. Смерть, видать, не любила людей несдержанных и малодушных, да и сам Альдгрим не хотел стать кем-нибудь навроде издохшего от руки Карима шакальего выродка. Вот уж кто наверняка неспособен был стать кем-то большим, чем просто кровавая жертва проклятого ристалища. И что ж… это по-своему утешало. Жаль только, что кроме этого Альдгрим не успел ничего припомнить. Одно лишь смазанное лицо Шакала, повинного в смерти его друга-сокола, и выступило из чистого колкого света, источаемого ликом Мораны, прежде чем та вырвала сердце из его развороченной грудины и толкнула его в ледяную бурю. Впрочем, утешением могло послужить и то, что Альдгрим увидел, как Тондра, взмахивая призрачными крылами, садится на костлявое плечо красной Смерти. Он сжал когтями мафорий, прибивая его к ее худосочной плоти, и наградил бешено бьющееся в ее длани сердце Альдгрима метким, похожим на выстрел клевком. А потом… потом Альдгрима окончательно захлестнуло, не дав попробовать и вздохнуть, диким и беспощадным холодом.

*о*о*о*

На далеком горизонте занималась холодная розовато-сиреневая заря. Альдгрим тяжело вздохнул, оправляясь от тяжелого сна, и осторожно потер с таким трудом открывшиеся глаза. Дышать было отчего-то трудно — как будто мешало что-то тяжелое, опущенное ему на грудь. Мужчина похлопал себя по грудине — и охнул от острого болезненного ощущения у самого сердца. Словно бы ребра там кто-то выломал, а после долго и ревностно собирал по кускам обратно. Перед глазами вдруг возникли тонкие нежные руки — такие знакомые по призрачным визитам Серебряной Королевны — и такие настоящие, что стало невольно страшно. Белые пальцы скользнули ему на скулы, откинули с лица растрепавшиеся, выгоревшие за долгие годы на беспощадном полуденном оке пряди — и опустились по шее на ноющую грудину, остужая боль — совсем как в прежние времена. — С добрым утром, — пронеслось на головой у мужчины радостно и певуче, и только тут он осмелился повернуть голову и хоть попробовать посмотреть вокруг. Он лежал на расписанной серебряными узорами кушетке, весь обложенный подушками. На столике подле кушетки веером рассыпались свежие душистые голубые травы, и от мраморно-зеркального пола комнаты вверх поднимались витые воздушные колонны, поддерживающие сводчатый потолок. А совсем рядом… в каком-то аршине от него в спокойном ожиданье сидела женщина — светлоглазая, простоволосая, с бледным золотом в волнящихся прядях да в белом платье с птицекрылыми рукавами. Сидела рядом и ласково гладила его пересеченную свежим шрамом ноющую грудину. Альдгрим зажмурился до красных пятен перед глазами — и снова распахнул веки. Поверял — уж не сон ли это, не посмертный бред ли? И только после того, как женщина ему понимающе улыбнулась, выдавил из себя: — С… добрым утром. Значит… цитадель приняла мою жертву?.. Женщина в ответ ласково рассмеялась, обдавая его ароматами мягкого, ободряющего морозца — и склонила голову в знак согласья. — Приняла, Альдгрим, — произнесла она на своем певучем колдовском языке — и мужчина даже не удивился тому, что легко все понял. — Она приняла наши обе жертвы. Добро пожаловать домой, мой родной. Твоя сказка кончилась.