За стеной Серебряного Ветра

Я — голубая трава, что поет ночью и днем, что крушит железо и сталь, Я — голубая трава, что живет в сердце твоем, сопротивленье, мой друг, бесполезно, поверь, бесполезно — мне жаль. Мельница, «Голубая трава»

*о*о*о*

Было мерзло. Изо рта вырывались густые как как заварной крем Илис облачка морозного пара, и хотелось то и дело зябко передергивать плечами. Альдгрим огляделся, обнаруживая себя на высоком, тронутом инеем холме посреди запорошенного снегом темного в просинь леса. Это снова был сон, и он снова не властен был над тем, что хотели ему показать. В округе было по обыкновению пусто. Ни шороха, ни смеха, ни вскрика. Даже и птиц не видно — может, и они тоже застыли там, на недосягаемой высоте, в ветках какого-нибудь столетнего дуба, прерванные на середине своей негласно общей песни. Мужчина спустился с холма вниз, в чащу, и побрел по еле заметной, похожей на тонкую нить цепочке чьих-то следов в примятой голубой траве. Каждая былинка казалась ему сейчас почти прозрачной от холода, не говоря уже о еле слышном похрустывании, раздававшемся под подошвой сапог. Руки краснели от кусачего мороза, накрывающего все здесь порывами ветра, и Альдгрим сунул их в карманы никак не спасающих здесь тонких шаровар. Верхушки деревьев с едва слышным поскрипыванием покачивались над головой. Мужчина вскинул лицо, подставляя уставшие покрасневшие глаза и горящие от дневного жара скулы припорашивающему их снежку, и смежил веки, вновь силясь понять, что же с ним. Разве во сне ему должно было быть холодно? Разве должны были вообще ему сниться такие сны? Слишком много было в них промерзших насквозь людей, слишком много высоких темных в мерзлую просинь елей… Слишком много охрипшей от собственных завываний усталой вьюги. И конечно же в эти сны иногда приходила женщина. Белое золото в волнящихся волосах, в раскосых глазах — жемчужно-серое утро, серебряный обруч на голове. Что было от него надо такой, как она? Стояла перед ним босоногая, как будто и не касаясь ступнями леденеющей травы, да разметала летящие рукава голубого платья. Воплощенная нежность, восхитительный эфемер. Стояла перед ним, улыбалась ласково — и молчала, хотя раньше и говорила что-то исступленно-непонятное, путано-колдовское. Гладила по щекам, целовала в лоб… А теперь только руки из плена летящих рукавов тянула, словно молчаливо с собой зовя. И Альдгриму бы рваться за ней идти, углубляться в сон… но он на месте стоял, не зная, что делать со своим пробитым стрелою сердцем. Встанет вот так, покинет свои покои — и еще сколько людей погибнет? Сколько еще из них поглотит песок? Нет уж, лучше остаться здесь и дождаться, пока небо начнет светлеть. Горизонт займется холодной зарей — и весь сон исчезнет. Мужчина отвернулся от и впрямь замаячившего в ледяной чаще призрака и вновь поднялся на холм, обозревая замерзшие земли и больно щурясь от режущей веки неласковой белизны. Он подождет, подождет немного… Вскоре в голове действительно словно бы застучало торопливым маленьким молоточком… Все закружилось, дрогнуло перед Альдгримом, вспыхнуло ледяным заревом — и разбилось тысячей синих льдинок. Он распахнул глаза, мутным взглядом впиваясь в знакомый сумрачный потолок. Дверь его комнат тихонько хлопнула, и Рамон в три крупных поспешных шага пересек спальню, раздергивая шторы на узких окнах. Обернулся, согнул в почтительном поклоне старую спину и выдал с благоговением: — Вы просили разбудить вас засветло, ваша милость — проследить, как проходит стройка. Альдгрим тихо вздохнул, незаметно стряхивая с подушки на пол тающие снежинки, и как можно более ровным голосом отозвался: — Спасибо, Рамон, можешь быть свободен. Что ж, он проснулся, и теперь дело за малым — надо встать и заставить себя отсюда выйти.

*о*о*о*

Город восстанавливал свое раскуроченное нутро медленно, но неумолимо. Ободренные победой над Бурей люди работали не покладая рук, и казалось, теперь ничто не сможет сломить их, свернуть с пути. Сначала восстановили внешние стены города, пробитые насквозь, истертые Золотым песком в порошок, а потом споро принялись за растерзанные жилища. Конечно, все большей частью из песчаника вновь было сложено, но Альдгрим считал — это лучше, чем и вовсе никакой крыши над головой. Песчаник не был живым — камень и камень, всего лишь из-за своей природы наиболее уязвимый для проклятья, однако какое-то время он мог стоять. А потом, позже, можно будет его на другое что-то заменить. С полным подвалом золота купить другой камень труда не составляло, проблемно было лишь только его доставить. Но это препятствие будет преодолено в свой час. Пока же мужчина распахнул створки узкого башенного окна, в которое и протискивался с трудом, и прищурился на копошащихся внизу людей. Призрака уже должны были снарядить для объезда местности, но сначала следовало осмотреть все сверху — так Альдгрим лучше видел. Глаза его так и не обрели своей прежней остроты и подчас болели от малейшего напряжения, однако сообщать об этом кому-либо мужчина пока что не торопился. Он искал покой, а тот сам нашел его, навалившись на плечи душной тяжелой шахской мантией, и ради его сохранения хотя бы пока что стоило промолчать. Больше того — Альдгрим так решил: если ему будет становится хуже, он попросту дождется окончания стройки да передаст мантию тому, кто поздоровее да поумнее. А таких в крепости и десяток, и два сыщется. Главное ведь — чтоб верные. Одна только беда — стройке уж скоро конец придет, но и тогда вряд его кто послушает. Люди честили его героем, мессией, освободителем. Кто-то даже звал новым Хранителем, королем. Что последние титулы значили — он не знал, потому как наградившие его ими люди на такие вопросы отчего-то не отвечали и лишь отводили загадочные глаза. Но вот звания героя и освободителя — Альдгрим был уверен — за смерть шаха Хаима ему достались. Никто в городе, кроме дружинников, до сих пор не знал, что к его кончине сам берсерк оружие приложил, все считали — Черная буря его сожгла. Дело так было — как начало бедствие приближаться, народ всполошился, взбегался, и никто о шахе не вспомнил даже. Решили, что он сбежал и в пустыне сгинул. Но когда позднее Рамон поднялся на шахскую башню, чтобы убрать из покоев тело, оказалось, что оно обратилось в прах. Словно сама Золотая Королевна пришла и дохнула в него огнем, так сказал Альдгриму и дружинникам кастелян, и те это приняли как знак того, что пришла смена власти, а с ней — добрые времена. Самому Альдгриму это казалось, впрочем, лишь совпадением, причем, не самым счастливым. Мужчина не желал нести на своих плечах ответственность за существование целого города-государства. Он не нес в своей голове ни знаний, ни истины, а потому не представлял, чем может помочь всем этим людям. Он вообще не представлял, кто он такой, и что окружающим от него требуется. Но в итоге… все произошло так, как произошло, и ничего поделать с этим было пока нельзя. Именно поэтому Альдгрим поступал так же, как вчера, и позавчера, и неделю назад. Он вставал засветло, стряхивал талый снег со своей подушки, стремясь вымыть песок из-под век умывался колодезною водой, а потом спускался вниз и вскакивал на коня, чтобы показать людям, что находится не там, наверху, в минарете, а здесь, с ними, в их огромном живом муравейнике; что он всегда готов по мере сил каждому из них помочь.

*о*о*о*

— Сегодня произошло нечто… странное, — Рамон потоптался перед столом, словно стремясь так внимание к себе привлечь, и Альдгрим поднял на него усталые глаза, отвлекаясь от бумаг, которые кастелян же и сунул ему на подписание. — Дежурные доложили о дожде, — он в волнении заломил пальцы и впился в мужчину страждущим взглядом. — В Эскуриале уже лет десять как дождей не бывало, а сегодня с неба летели капли. Это произошло в Нижнем городе. Дождь пролился на землю, и от него сразу полезла трава! Понимаете, что это значит? Альдгрим не глядя подмахнул бумаги — вредить собственному городу тут бы никто не стал — и склонил в задумчивости голову к плечу. Дождь был… хорошим знаком. Наверное. Он покуда и сам не знал, но в других оазисах шли дожди, и пыль столбом от этого не стояла — никто из видавших его небось не ходил к шаху и не докладывался, что, дескать, так мол и так, дождь прошел. Оттого мужчина переполоха вокруг этого и не понимал. — Ну прошел дождь, — сказал он наконец, — плохо разве? — Это вы нам его принесли, — Рамон мягко улыбнулся ему, как дитю несмышленому прописную истину пояснял, и коротко поклонился непонятно за что этим жестом благодаря в очередной раз. Альдгрим вздохнул и потер устало лицо руками. Не понимал он этих людей, ни капли не понимал. Что он сделал такого? Одну только смерть в город их принес, убил их правителя за чарку медовухи — что же тут благородного? А они на место мертвого шаха его поставили за один лишь удачный случай, который помог им выжить. Не то чтоб Альдгрим не мог кого-то из них понять. Возможно он попросту не трудился с этим — зачем ему? Какой смысл привязываться к кому-то, коль скоро время все равно у тебя человека отнимет? Человека, животное, птицу, вещь… Все на свете — всего лишь прах, а от кого-то в этом мире даже и праха не остается. Рамон убрался из комнаты, тихо притворив за собой дверь, и мужчина устало обмяк в жестком фигурном кресле. Даже мягкая подушка на сиденье — и та никак не решала дело. Он не привык так долго сидеть на одном месте, но уже третий день подряд только этим и занимался. Сплошное бездействие — и много, много листов бумаги на огромном резном столе, явно доставшемся ему от предыдущего шаха. Стол перенесли в покои Альдгрима уже спустя пару дней после того, как объявили его новым правителем Эскуриала, и вот уже третью седмицу он стоял в этой комнате ровно против окна. Здесь мужчина обычно трапезничал — в одиночестве или в компании с Рамоном и братьями, — занимался делами, встречал ремесленников и читал доставшиеся ему от мертвого шаха книги. Книги были, кстати сказать, особенными совершенно. Похожий на огромный песчаный бархан Хаим держал в своей библиотеке массу старых сказок, писаных-переписанных с одного пергамента на другой, и рассказывали эти сказки про Дарру, проклятье, чужие земли и Королевен. Казалось, прежний шах бредил ими — сказок было так много, что назвать их нахождение в Эскуриале случайностью язык не поворачивался, и иногда… иногда Альдгрим мучительно думал, не могло ли случиться так, что он убил единственного на многие версты человека, который мог обо всем этом внятно ему рассказать. Впрочем, может быть, книги собирал другой кто-то — мало ли кто мог иметь доступ в библиотеку, двери в обитель знаний никогда в замке не закрывались, но люди были там редкими гостями, и лишь изредка слуги смахивали с ветхих талмудов пыль. …интересно, можно ли было найти в библиотеке что-нибудь вроде летописи Эскуриала? Когда шли до этого дня дожди в провинции прежде, какие годы были более урожайными, когда пришел к власти сожженный теперь дотла шах? Возможно, будь летопись заброшена недавно, получилось бы найти ответ на те вопросы, которые так волновали самого Альдгрима — с чего вдруг после его прихода в этот город и вовсе дожди пошли, и кто такие эти самые хранители и короли. Уж не те ли, кто стоят у Королевен за плечами? Мужчина тяжело поднялся, сморгнул замаячивший было где-то сбоку белокурый призрак в платье с летящими рукавами, и отправился на поиски кастеляна. Уж тот должен посоветовать человека, который хорошо разбирается во всех этих старых книгах.

*о*о*о*

Известия о дождях продолжали и продолжали появляться. Поступали они в основе своей от знакомых Альдгриму братьев, заделавшихся его свитой, а потому вскоре те, без стеснений и церемоний, сами стали приходить и докладываться ему об увиденном. И если Азан был весь сплошь вера в силы удивительного берсерка, почему добиться от него внятных рассказов и не получалось, то Бран стал Альдгриму в его домыслах неплохим подспорьем. — Вы, прошу прощения, у окраин провинции все-таки не бываете, — однажды произнес он степенно, — а там всякое подчас творится. Может, Азан и прав в том, что именно вы принесли нам дождь и хорошие времена, да вот самого-то вас дождь в пути явно не провождал. Альдгрим тогда даже позволил себе улыбнуться. Странно это было — губы сами сложились в подобие гримасы какой-то, без его воли и ведома, как будто тело лучше знало, что надо делать. Однако… надо признать, что ему понравилось. И ясно было, что он сделал правильно — Бран при его улыбке и сам словно бы посвежел, посветлел весь да смелее говорить стал. С тех пор они частенько вдвоем в покоях мужчины и полуночничали. Читать Бран еще ловчее самого Альдгрима умел, а потому совет кастеляна мужчине не понадобился — он сам себе нашел неплохого компаньона. Они разбирали вместе ветхие заметки, где говорилось о четырех землях Дарры, да складывали воедино разорванные в лоскуты сказки. Так и вышло у них по итогу, что существовали когда-то в свете две сестры. Одну звали Морана, другую — Дарра, и представляли они собой смерть и жизнь. Не было среди них ни младшой, не старшей, и пребывали они в вечном мире между собою. И вот однажды решила Дарра подарить жизнь чему-нибудь в этом бесконечном свете, а Морана ее поддержала. Ты, сказала, жизнь будешь дарить, а я — забирать ее. Ведь не может быть в свете вечным никто, кроме самих богов. Так и создала Дарра великую землю, в которую сердце свое вложила, и землю сию назвала своим именем. Долго после этого блуждали они с сестрою среди людей. Наблюдали, как те меняются, совершенствуют себя и других, дарами их осыпали да помогали особо хворающим отойти, обратившись в прах. Каждый житель этой священной земли в лицо их знал, каждый при встрече им в пояс кланялся. Сестры сказывали мудрецам, как появился их мир, почему в нем всегда царит сумрак, и отчего после смерти человек становится просто пеплом. Сумрак, говорили они, царит, потому что нечем освещать землю, а из праха рождаются травы, цветы, деревья… Человек и животное потребляют их в пищу, живут, оставляют после себя потомков — и умирают, уходя в землю и становясь частью животворящего круговорота. Этот мир был устроен мудро, с любовью и толком. Как растит родитель свое дитя, так и Дарра свой мир взращивала. Но продолжалось это даже не тысячу лет, ведь жить без сердца в свете не дано и богам, а собственное сердце Дарра в свое созданье как есть вложила. И как только ощутила она, что ее срок подходит, так вырастила в груди своей четырех дочерей да каждую из них одарила особой силой. И стали ее дочери зваться с тех пор Королевнами. На этом сказки почти всегда обрывались, повествуя лишь о чем-то разрозненном и неясном. В одном куске пергамента говорилось, что Дарра обратила свое сердце в камень да отправила камень спать в самую середь созданной ею земли. Дескать, этот камень должен быть питать мир людей и служить источником сил для поддержания животворящего круговорота. Другой кусок пергамента поведал Альдгриму как-то, что Лоскутные земли Медного края созданы по образу и подобию самой Дарры, и что раньше вся земля их была единой, и лишь перед самой своей кончиной богиня разделила ее на четыре части ударом молнии, в каждом Краю поставив наместницами своих дочерей. Третий лоскут говорил, что Королевны живут не вечно. Четвертый же вовсе рассказывал отчего-то историю о затерянном в снежной буре Крае. О затерянном Крае Альдгрим после прочтения этой сказки думал довольно много. Держал пергамент часто подле себя, скреб пальцами по ветхому, обсыпающемуся от сухости по краям листу, — и думал: а вдруг именно этот Край ему по ночам и снится? а вдруг это все не сумасшествие и не бред? А вдруг… вдруг он нужен совсем не здесь? Иначе отчего бы в умирающем оазисе снова идут дожди? Не снег ли это, который просто не долетает снежинками до горячего песка? Не метель ли это, которой здесь просто никто никогда не видел? Могло ли так быть, что дожди в Эскуриале — это не знак того, что Альдгриму до конца своих дней здесь шахом остаться надо, а попытка позвать его прочь, прочь отсюда? Могла ли светлоглазая женщина в платье с летящими рукавами быть не просто его видением?

*о*о*о*

Альдгрим терялся. Только он прочел сказки эти, только пару строк о крае Серебряном средь записей обнаружил — так она снова к нему пришла. Стояла подле его постели, босая и тонконогая, накрывала его бледным золотом волнящихся волос да по рукам гладила. Он пытался проснуться от этого наважденья, тер глаза кулаками, вставал и плескал в лицо водою, да все без толку. Только в кровать ложился — тут же она откуда-то со стороны северного окна являлась. Молчала долго — две ночи, три… стояла сбоку постели аль у изголовья, едва касаясь его волос, скул, плеч, носа или ладоней, и единственное, что ощущал при этом Альдгрим — легкая колкость, полная мятного холода, и еле слышный еловый запах. Елей в Золотом крае никогда не росло, но он чувствовал их благоуханье, когда блуждал по выхолощенной льдом деревне. Оно было совсем таким же — слабым, едва ли слышным, немного вязким… На четвертую ночь призрак заговорила — лопотала певуче что-то на неясном красочном языке, тонко взмахивала руками, и будто ветер вылетал порывами из ее широких птицекрылых рукавов. Альдгрим не понял тогда из речи ее ни слова — или, может, отказался их понимать. Решил просто спать поменьше. И тогда она как в насмешку над его чувствами дохнула на подоконник холодным паром, словно ткя из туманности промеж ослепляющих витражей… сокола. Сокол был мертвой призрачной птицей, с крыльев которой слетали вниз клочья тумана. Сокол был его востроглазым Тондрой. Из груди у него торчал тускло отблескивающий, будто подернутый дымкой наконечник стрелы, а раскуроченная грудина сочилась марающей слипающиеся перья кровью. Откуда она могла знать? Если она имела возможность не только посылать ему свои колкие ледяные сны, но и все его мысли видеть, у него не было никаких шансов. Тондра маячил пред ним как призрак, был вечно где-то на периферии. Приезжал на плечах приходящих к нему людей, тяжело вспархивал, рассекая пространство туманными крыльями, с кроватного изголовья на подоконники да беззвучно открывал клюв, клекоча что-то. Альдгриму казалось, если закроет глаза — он сможет его услышать. Ему казалось, через фантомного сокола женщина пытается с ним на более близком ему языке разговаривать — полувыдуманном и птичьем. Не сказать, что у нее этого ни капли не получалось. Тондра вил туманные гнезда у Альдгрима в бумагах, капал призрачной кровью на записи о поставках обожженного кирпича да просился его погладить. И только кончились у Альдгрима силы противиться мысли о том, что его мертвый друг здесь (вдруг и Кадан как виденье вскоре к нему придет?), только коснулся он пальцами перьев в его крылах — женщина появилась снова. Тело сокола было вязким и снежно-холодным, словно сам он весь был сгустком колючей бури, а присутствие женщины с ее колдовским лопотанием и ласковыми касаниями дарило восхитительное успокоение. Она возникла за его спиной, положила холодные руки ему на плечи — и в душной комнате тотчас же воцарилась северная прохлада. И что-то снова замелькало у Альдгрима перед глазами — мутная пелена поврежденных горячим песком радужек будто бы искажала видимое, и оттого вокруг все замело пургой и продуло ветром. И колдовской язык на мгновенье понятным вдруг показался. Женщина в белом шептала про серебряные цветы, замок на фьорде и голубую траву. А потом накрыла его глаза ладонями — и словно их исцелила. Провела кончиками пальцев по прорезанному усталой морщиной лбу, вздохнула коротко — и исчезла. И когда Альдгрим осмелился приподнять веки, в комнате уже никого не было, он лишь успел увидеть, как Тондра, раскрыв туманные крылья, бросился с узкого подоконника прочь. Видел при этом мужчина необыкновенно ясно.

*о*о*о*

Она стояла за его стулом, когда Альдгрим писал. Гладила его плечи, дышала прохладой в темя, нашептывала на ухо правильные решения… Здесь, говорила, поставь условие шаху Сарону с его жеребцами, а здесь — пойти бы тебе на уступку. Будь мягче, но непреклоннее. Ты правитель, а не скиталец. Ты герой, а не душегуб. И Альдгрим послушно выводил каламом цветистые выражения. Он привык. Ее колдовской язык будто проникал в него постепенно, менял в нем что-то. Делал его спокойней, светлее, чище. Он разбирал ее лопотанье о диких травах, ледяных васильках и синих дубах в замковой старой роще. Разбирал слова — и влюблялся в них. В стройность нежной текучей речи, в круглый выговор мягких согласных и обтекаемость окончаний… А еще — в женщину, которая их ему на ухо раз за разом произносила. Которая обнимала его за плечи, обдавала его покоем, укутывала холодом прицекрылых трепещущих на ветру рукавов… Она была призраком и не могла на самом деле даже коснуться его щеки, но Альдгриму казалось — с его-то заслугами иначе не могло и произойти. Если остепениться — то в умирающем городе, едва выживающем в собственных же руинах. Если полюбить — то женщину-привидение, о которой не ведаешь даже имени. Вечерами женщина в белом его баюкала. Приходила в его покои светлой закатной тенью, вынуждая отсылать посторонних прочь, и звенела нежным голоском что-то себе под нос, едва ощутимо касаясь его волос. Присаживалась рядом — словно в воздухе зависала — и водила над его головой ладонями. Временами, впрочем, Альдгрим слышал даже некоторые слова, и потом слова эти, врезавшись в память, безостановочно сопровождали его весь день. Иногда — ладные строчки о пылкой любви и нежности, иногда — волшебные сказки о жителях острых фьордов, а иногда… иногда это были особые песни — словно бы ритуальные. — Зачем я тебе? — спросил он ее однажды, когда она в очередной раз явилась в его покои и присела на тонкое покрывало, невесомо опершись спиною на изголовье — без истинной надобности, так, будто бы по привычке. — Приходишь, глаза мне лечишь, видения на меня какие-то насылаешь. Как будто хочешь чего-то, а при этом даже имени своего мне не называешь. Женщина на это лишь улыбнулась. — Кабы хотел ты знать мое имя, — тонко произнесла она, — так сразу б его услышал. Но что ж… Зовут меня Артрис, и ты, Альдгрим, мой герой. Звучало это до того странно, что Альдгрим позволил себе улыбнуться, наслаждаясь прохладой, которую дарила ему даже толком не касающаяся его призрачная ладонь. Ради нисходящего на него облегчения он готов был верить в любые сказки. — И что же, раз я — твой герой, то должен тебя спасти? — спросил он лениво. Улыбка так и кривила губы, явно превращая лицо в гримасу, но сейчас… сейчас это было так неважно. — А ты разве против? — Артрис вновь ему ласково улыбнулась. — Ты спас целый город, так неужто не справишься с одной Королевной? И вот тут Альдгрим замер, только и распахивая глаза в молчаливом ошеломлении. Всмотрелся неверяще в ее нежное, ласковое лицо, улавливая каждую его черточку, да выдохнул: — К-королевна?.. Женщина склонила к плечу голову, и волосы рассыпались вокруг нее плащом, сияющие как золотящийся в свете полночного ока песок. Хотя, наверное, это сравнение было глупым. Королевна — неужто правда?.. — не была подобно песку ни торопливой, ни беспощадной. Она была текуча как ледяные воды самого холодного в Дарре моря. И, конечно, еще — холодна как снег. — Не думал же ты и впрямь, что я — просто призрак? — в ее усталых мятежных глазах словно буря выла. Она провела тонкой ладонью по его темной от беспощадного жара щеке и прикрыла веки. — Я ведь живая, совсем живая. И я тебя очень давно искала, — холод от ее эфемерных пальцев окутывал Альдгрима прохладой с головы до пят, расслабляя усталый разум и больное сердце утихомиривая. — Каждую ночь дух мой покидает тело и стремится сюда, к тебе. А до того как тебя найти — я по сотням людей скиталась, по всей Дарре искала к тебе свой путь. Знала, что песком ты будешь запорошен, и что выбелены твои волосы — потерями и беспощадными лучами полуденного ока. Но когда мы увиделись в первый раз, ты даже разговаривать со мною не захотел, — в уголках ее рта поселились печальные тени от невеселой улыбки, такой же эфемерной, как и она сама. Альдгриму достало совести отвести глаза. Он и сам не помнил, почему говорить с ней не захотел. Даже будь она просто сон — кому бы от этого стало худо? — И что же я должен сделать, чтобы тебе помочь? — они снова столкнулись взглядами, и Королевна печально выдохнула — так, видимо, про привычке тоже. Призраки же не дышат. Даже если где-то у них есть тело. — Ты должен прийти в мой дом, — пояснила она устало, — остаться со мною там и сердце свое отдать, — рука ее при этом зависла в волоске от прикосновенья к его грудине, но Альдгрим на это только хмыкнул тихонько. Сердце свое отдать… А разве это можно проделать дважды? Ведь похоже, что его сердце уже и так без остатка принадлежало ей. Ее печальным улыбкам и тонким пальцам, бледно золотящимся в красноватом сумраке волосам и нежному колдовскому голосу. — Ты уж и так расстаралась, что мое сердце тебе давно принадлежит, — все же заметил он вслух — и тут же болезненно стиснул зубы в ответ на ее улыбку, чтобы не вскинуть руку и не попытаться поймать в свои пальцы ее ладонь. Ладонь, начинавшую медленно растворяться.

*о*о*о*

Таких дней было не мало, но и не много. Впрочем, Альдгрим не пытался их сосчитать — он не считал даже собственных лет жизни, к чему бы считать дни своего общения с призраком женщины, находящейся от него за множество верст к северу? И ведь не факт даже, что эта женщина существует, и он не сошел с ума. Королевна, острые фьорды, Серебряный край, запах хвои и колкий снег… А вдруг земли Ветра на самом деле давно стали выхолощенной ледяной пустыней? Мог ли он решиться и сорваться так неведомо куда и зачем? Мог ли он оставить эту внезапно сытую и вроде спокойную даже жизнь, дарованную ему, казалось бы, за все его скитания и потери? Мог ли он оставить людей, которые теперь на него полагались?.. Альдгрим не считал дней своего общения с Королевной, но однажды… однажды он выглянул в узкое окно, чтобы оценить, насколько продвинулось восстановление города, и обнаружил, что отстроить осталось всего-то лишь пару улиц. И это значило, что он находится в Эскуриале уже полгода — необычайно долго для человека, который раньше не задерживался на одном месте и на седмицу. И — случайно или же нет — но с того дня Королевна приходить к нему перестала. Сначала Альдгрим подумал — она от него устала. Мало ли, сколько сил приходится отдавать за то, чтоб до него добраться? Кто знает, может ей следует отдохнуть. Но дни переходили в недели, и вскоре Альдгрим решил — она была его наваждением. Что угодно могло ведь сделаться — и безумие тут исключить нельзя. К тому же прилетать перестал и сокол. И в какой-то день Альдгрим решил — он и вовсе не будет об этом думать. Ни о женщине в белом, ни о птице с дырой в груди, ни об обреченном на неравную схватку мальчишке, которого братом назвать бы мог, знай он, каково это вообще — быть братом. И снова день так прошел, и два дня прошло, и три… Вот только в недели это забвенье так и не переросло. Среди ночи, в период очередного удушья, так часто сковывающего грудину и прежде, а теперь и вовсе не сдерживаемого исходящей от призрачной Королевны прохладой, Альдгрим снова увидел Тондру. Тот ворвался в узкое окошко, ломая туманные перья, закапал фантомной кровью маленький подоконник — и заметался по комнате заполошно, уже давно мертвый, но при этом, кажется, обтрепанный еще больше обыкновенного. А вместе с ним прилетел и морозный ветер. Выстудил комнату, отогнал удушье — и, как старый друг, всегда подающий руку, помог подняться. Альдгрим соскользнул с постели, захлопнул ставни и попытался изловить клекочущего призрака, будто пытающегося поведать ему что-то. И только он перьев его коснулся — так словно бы провалился в очередное набившее оскомину сновиденье. Завертелся, закружился в колючем вьюжистом урагане — и также внезапно твердо на ноги опустился. Вот только уже не в своих покоях, а где-то как будто бы в королевской опочивальне. Впрочем, она и была, наверное, королевнина — почему иначе она здесь на тонких голубых простынях лежала? Бледная словно льдинка, даже почти прозрачная. Альдгрим рванулся к ней, упрятанной от него неплотной шторой балдахинного полога — и пролетел сквозь разобранную постель, словно сам превратился теперь в привидение. Выругался, попытался вновь приблизиться к спящей женщине — и опять ничего не произошло. — У тебя ничего не выйдет, — раздалось от окна вдруг глухим от усталости голосом. Альдгрим резко повернул голову. Кто еще мог тут находиться, кроме него? У высокого стрельчатого окна стоял молодой мужчина, опирающийся рукой о широкий резной подоконник. С рукавов его рубахи от каждого самого незначительного движения слетали изжелта-белые перья, даже не достигавшие пола в своем полете и так и остающиеся растворяющимися в воздухе фантомами. Лицо мужчины было изможденным — на лбу залегла глубокая горькая складка, белые волосы прилипли к вискам, а грудина то стягивалась комком смятых перьев, то разверзалась окровавленной, будто только что нанесенной раной. Лишь наконечника от проклятой стрелы не хватало, чтоб Альдгрим тут же понял, кто с ним в Караване был. Мужчина оглянулся на кровать, где спала Королевна под призрачно-белым покровом, и тут же вновь взглядом прикипел к знакомому незнакомцу — Духу ветра из сказок, Мистралю по прозвищу Серебряная Заря. — Почему не выйдет? Уже догадываясь об ответе, он стиснул зубы. И Мистраль его не подвел. — Потому что ты сейчас — такой же бесплотный дух, как я, — пояснил он кратко. — Ни коснуться, ни помочь, ни даже с башни броситься, — в его тоне скользнула маленькая улыбка. — Только смотреть да с беспокойства с ума сходить, надеясь, что она найдет дорогу обратно. Альдгрим вновь оглянулся на тонкий, будто сияющий за завесой полога силуэт. — Почему я здесь? — впрочем, это ему было почти понятно. — И что с ней случилось? Мистраль посмотрел на него с укоризной и руки на окровавленной груди скрестил — как будто отчитать его за что собирался, отчего на секунду похож на Рамона стал. — К тебе она уходила, — припечатал он недовольно. — Пошла опять тропами сновидений и в них заблудилась, видать, потом. Потому я тебя и звал — сам ведь ты помочь-то ей не пойдешь, пока не уверишься, что она не призрак, — тут лицо духа на мгновенье ожесточилось. — Ну так вот, смотри! — он дернул острым подбородком в сторону полога. — Смотри да не пробуй тронуть — как она на тебя смотрела все это время. Ушла в один день вот так наблюдать и не смогла вернуться. Альдгрим пристыжённо отвел глаза, не смея больше ни разу оглянуться на призрачно-белый полог, женщина за которым была теперь материальней его самого. — Если она ходила по этим вашим тропам сновидений, — выдавил из себя он, — то как тогда ты рядом со мной оказался? Ведь ты же… Мистраль как-то преувеличенно небрежно махнул рукой, брызнув в Альдгрима фантомной кровью, так и оставшейся, однако, на ткани его рубахи, и вздернул нос — словно был не величественной Серебряной Зарей, а порывистым вздорным мальчишкой. — Всего-то лишь птичье тело занял, — пояснил он таким голосом, словно говорил о чем-то обыденном. — Ветер своеволен — оттого, что бесплотен, вот и гуляет где ему хочется. Мы ведь с госпожою Артрис вместе тебя искали — она к тебе ходила через чужие сны, а я тебя посещал с каждым ветряным дуновением, которое только тебя касалось. Альдгрим сглотнул горький горячий ком. Оттого-то Тондра был умнее многих людей — не то что умнее каких-то других животных. — Но раз тело было соколиное, а не твое, почему рана — в твоей груди? — это ему было и вправду важно. Он ведь не знал, в какой именно момент Дух ветра вселился в сокола. Может ли так быть, что, прежде чем Артрис его нашла, они провели бок о бок полжизни? Мистраль коротко улыбнулся, как-то смягчаясь тут же, как будто понял не озвученный вслух вопрос, и вновь небрежно стряхнул вязкую темную кровь со своей рубашки. — Это потому что за столько лет я слишком с птицей сросся, — вздохнул он тихо. — Раньше эта стрела никакого вреда бы нам обоим не причинила — жив был бы сокол, и сам я не стал бы бесплотным призраком. Но Синие земли бедствуют, а потому я не могу ни излечиться, ни умереть спокойно, — тут он помолчал. — Впрочем, умереть я не могу при любом раскладе — Духи ветра бессмертны, и я всего-то лишь часть стихии. «Часть стихии, сопровождавшая меня столько лет». Альдгрим все-таки бросил еще один взгляд в сторону призрачно-белого полога, скрывающего за собой тонкий сияющий силуэт златокудрой женщины — и решился. — Скажи мне, — попросил он негромко — сейчас только понял, что голос не повышал все это время лишь потому что боялся разбудить Королевну, хотя на самом-то деле даже если бы он этого захотел — не вышло бы. — Скажи, что я должен сделать? Мистраль склонил к плечу голову, вдруг становясь похожим на птицу, тело которой пользовал (только клюва, кажется, не хватает), и произнес: — Хватит сидеть в крепости и копаться в книжках. Бери коня и уходи из города, а я… — он скривил тонкие губы, — я укажу дорогу.