non vitrum / не стеклянный

Ваня. Меня выкрали у матери, торгующей моим телом. Когда она поняла, что больна, и ее привычный заработок под запретом, то чуть не лишилась рассудка. Она не знала, что же ей делать, даже хотела убить меня, а потом покончить жизнь самоубийством. Мать пила трое суток, а я сидел на матрасе в углу комнаты и боялся пошевелиться. Но на четвертый день, когда последняя оставшаяся чекушка оказалась пустой, женщина подняла глаза и посмотрела на меня странным косым взглядом. Потом кое-как поднялась, шатаясь, подошла ко мне и потащила на улицу. Обычно она оставляла меня дома. Мама привела меня на улицу, на которой я бывал уже пару раз вместе с ней. Тогда к ней подходили разные мужчины, а я ждал ее в коридоре дома. Женщина шепнула мне: «Ты должен улыбаться и вести себя хорошо, понял? Будь умницей, и все у нас будет хорошо. Ты понял?» Я кивнул. Примерно через полчаса к нам подошел высокий мужчина с короткой стрижкой и небольшим шрамом под губой. Они о чем-то говорили с мамой, а потом она взяла меня за руку и повела в ту комнату. Мужчина вошел первым, а мама вновь наклонилась ко мне. «Делай все, что говорит этот дядя. Не плачь, не кричи громко, ты понял? Иначе потом будет еще больнее. Если ты будешь паинькой, я дам тебе новую книжку. Все, иди, я буду ждать тебя тут». Она подтолкнула меня в комнату, а потом закрыла дверь. Не плакать, не кричать. У меня этого не получилось. Но я старался терпеть. Первые слезы выступили у меня на глазах, когда мужчина раздел меня, посадил на кровать и начал гладить мое тело. Потом он разделся сам, тоже сел на кровать, подвинул меня к себе и сказал, чтобы я погладил его между ног. Я закусил губы, чтобы ни один звук страха не вырвался наружу, и начал осторожно делать это. Мужчине не понравилось, что я делаю это слишком медленно. Он схватил мои ладони в свои и ускорил темп. Тогда я взвизгнул. Кричать и реветь по-настоящему я начал, когда он положил меня на живот и стал вытворять что-то… ужасное. Я звал маму, просил его перестать и не делать мне больно. Но он не слушал, а только накричал на меня. Тогда я притих и только тихо скулил, плача в подушку, пока он делал это. В какой-то отдаленный и неясный момент все кончилось. Я понял это, через пять минут после того, как он ушел. Я лежал на кровати, и чувствовал, что мое тело не принадлежит мне. От боли, которая не прекращалась до сих пор, хотелось выть, но слезы уже высохли на моих глазах. Вскоре пришла мама, обтерла меня влажным полотенцем, одела и отвела домой. Весь вечер я лежал в полубессознательном состоянии, а мать все говорила и говорила о чем-то, но я не слышал. Через день мы вернулись туда, и к нам подошел другой мужчина. Потом мы опять пришли через день. И еще. И еще. Люди приходили и уходили, мама снова была счастлива. Я только улыбался и вел себя хорошо. Но они не знали, что это был не я. «Я» спряталось где-то глубоко, где ему было хорошо, оно читало там книжки. «Я» и «не я» жили вместе и пользовались одним телом. «Не я» не чувствовало боли, оно не чувствовало ничего, поэтому очень часто я был «не я». Все изменилось в тот день, когда ко мне с мамой подошел худощавый мужчина в очках. Его я видел впервые, но тоже улыбался и смотрел прямо на него. Затем мать отвела нас в ту комнатку, как это было обычно. Тогда я не знал, что вижу ее в последний раз. Я даже не помню ее лицо в этот день. А потом мужчина украл меня. Я не могу сказать, что это я сбежал вместе с ним. Я ведь был вещью, поэтому просто поддался происходящему. Николай Воронов привел меня домой. Я сразу понял, что он странный мужчина. И жена его тоже странная, она дала мне выпить чаю, и такого я никогда не пробовал. Я уснул у них на диване, а проснулся уже почти членом их семьи. Все происходящее было как во сне, я раз пятьдесят за день щипал себя за руку, чтобы убедиться в обратном. Но не просыпался. В доме жил еще один мальчик, его звали Андрей. Он был сыном Николая Сергеевича и Марины Алексеевны. Да, я называл их именно так, потому что слова «мама» и «папа» для меня ничего такого не значили. Тем более… мне казалось, что Андрею будет это неприятно. Я слышал, как он сердился, когда Николай Сергеевич привел меня в дом. Он кричал, что я никогда не буду его братом. Я понял, что он возненавидел меня. Мне нравился Андрей. Нравился тем, что он не похож на меня, и дело даже не в том, что у него была семья и своя жизнь. Казалось, такое должно вызывать у меня зависть, но я не чувствовал ее. Не чувствовал к Андрею ни ревности, ни злости. Он упорно игнорировал меня, и я не мог сделать шаг к нему, потому что он не позволял. А я бы потянулся к нему, несмотря на его издевки, которые я молча терпел. Не потому что хотел его защитить, а потому что на самом деле все это такая мелочь. Я был благодарен Богу за каждый день моей новой жизни, и самым моим большим страхом было то, что она может исчезнуть. Но все медленно начинало рушится... Николай Сергеевич серьезно заболел. Он не мог ходить на работу, мы переехали на квартиру к матери Марины Алексеевны. Так мы с Андреем оказались в одной комнате. Он задушил крохотную надежду на сближение, стараясь все время находиться подальше от меня. Собственно, как и всегда, ничего не изменилось. Вот только его взгляд постепенно стал каким-то диковатым. И самое неприятное, что он заметил мою неприязнь к прикосновениям. Не ударам, не толчкам и побоям, а именно к касанию. Теперь избегать его стал я, потому что, видимо, он счел это интересной забавой. Его темные глаза были как у зверя. Если бы он захотел меня растерзать, то как бы я поступил? Нет-нет, о чем я говорю? Такой человек как Андрей не может убивать. Он не такой. Пусть он грубый и запальчивый, но он не убийца. Между тем, Николаю Сергеевичу становилось все хуже. Пока Марина Алексеевна и Андрей вкалывали на работе, я сидел с ним. Денег не хватало, чтобы прокормить всех, заплатить по счетам и оплатить дорогостоящие лекарства. И я принял решение. Однажды я оставил мужчину с бабушкой, а сам вышел из дома, найдя какой-то предлог. Я знал куда надо идти, слишком хорошо знал это место. Интересно, где похоронили мою мать? Если она еще не жива, что маловероятно. Покупатель нашелся быстро и согласился заплатить столько, сколько я просил. Он отвез меня к себе, и я открыл в своем сознании дверцу, которая была заперта уже несколько лет. Она тяжело скрипнула, и я спрятался за ней. Хотя мое тело принадлежит мне, но все равно… Когда все закончилось, я забрал деньги и вернулся домой. И тогда Николай Сергеевич сорвался. Он истошно кричал на меня, даже готов был ударить, но у него не было сил даже твердо стоять на ногах. И ему не было необходимости меня бить, физическая боль такая мелочь. Неприятно, что Андрей это видел. Вдвойне неприятно, что это так подкосило Николая Сергеевича. Через какое-то время после произошедшего он позвал меня к себе. Я пришел. Он спросил, были ли еще случаи подобные этому. Я ответил, что нет. Мужчина взял меня за руку и попросил, чтобы я поклялся, что больше никогда не поступлю подобным образом. Я поклялся. Он слабо улыбнулся дрожавшими губами. А потом попросил еще об одном. Чтобы я назвал его папой. Его рука была холодна как кусок льда. И я произнес слово, которое никогда за всю мою жизнь не слетало с моих губ. «Спасибо… папа». Через пару месяцев Николай Сергеевич не проснулся. Жизнь уже давно перестала быть прежней. Мы все еще жили у бабушки, Андрей сдал вступительные экзамены в университет. Я плохо понял, на какую-то техническую специальность. Ну, а я уже решил, кем хочу быть, буду подавать документы в медицинскую академию. После смерти Николая Сергеевича, Андрей стал как будто еще более резок со мной. Я понимал, что он не может показывать свою боль и скорбь, поэтому отыгрывается на мне. Как ни странно, но я никогда не боялся парня, этого великовозрастного ребенка. Он всегда был для меня как яркий луч света, слепящий глаза. И как-то, возвращаясь домой из школы, я увидел его на улице вместе с каким-то мужчиной. Они довольно хорошо болтали и были навеселе. Самое страшное, что не только я заметил их, но и они меня. Андрей как всегда сделал вид, что меня не существует, но его спутник оглядел меня очень внимательно. Я тоже его узнал: этот был тот самый мужчина. Когда я уже доходил до конца улицы, то обернулся и еще раз посмотрел на них. Мужчина что-то живо шептал Андрею, а тот вдруг повернул голову в мою сторону, и глаза его были как два кусочка угля. Внутри у меня все похолодело. Я развернулся и быстрым шагом направился домой. Он встретил меня звенящей пустотой. На холодильнике обнаружилась записка от Марины Алексеевны, что они вместе с мамой отправились на день рождения ее тети. В самом холодильнике нашелся студеный борщ. Я разогрел его на плите, пообедал и сел за уроки. Как ни странно, но Андрей тоже долго не возвращался. Почти весь день я провел в квартире в одиночестве. На ужин я решил пожарить котлет. И когда уже фарш был готов, я, вымыв руки, достал с полки пакет муки. Тут раздался звонок в дверь. Я поставил пакет на стол и бросился открывать. За порогом стоял Андрей. Поздоровавшись с ним (в ответ мне только угрюмое молчание), я вернулся на кухню. Открыл муку и насыпал ее в большую миску, готовясь панировать в ней котлеты. В коридоре в это время слышалась какая-то возня. И через минуту Воронов появился на кухне. Меня это удивило, ведь по идее он должен хотя бы отправиться в ванную или в комнату, но никак уж не ко мне. А он прислонился к косяку и буравил меня взглядом. В данный момент он действительно был похож на черную птицу. – Что такое? – спросил я. Он молчал. Я взял сито и осторожно начал просеивать муку. «Это был мой начальник», – внезапно сказал Андрей. «Он узнал тебя», – сказал парень, подходя ближе. «Он сказал, что как-то спал с тобой», – сказал он, останавливаясь передо мной. А потом отвесил мне звонкую оплеуху. От неожиданности я отскочил, сито выпало у меня из рук и откатилось в угол, пачкая пол. Андрей метнулся ко мне и схватил меня за запястья. В нос мне ударил запах спирта. – Так ты у нас трахаешься с мужиками?! – заорал он мне в лицо. Андрей. Никогда стеклянные глаза не смотрели на меня с таким неподдельным ужасом. И мне это нравилось, черт возьми. Никогда еще я не видел таких эмоций на лице «братишки». Я сжал его кисти еще крепче. Он дернулся, стараясь высвободиться, и что-то сбивчиво шептал, отворачивая лицо. Значит вот оно что. Значит этот и вправду гомик, да и еще и спал с той сукой. – Все… все не так, отпусти, пожалуйста, – просит он. Глаза вновь стекленеют. Ну нет! – Шлюха! Отпускаю его руки и бью под дых. Парень сгибается от недостатка кислорода, я толкаю его. Он ударяется копчиком о столешницу и упирается в нее руками. Ни крика, ни стона, только голубые глаза, полные непонимания. Бесит. Прижимаю Ваню к столу. Хочу сделать ему еще больнее, хочу унизить его, чтобы он плакал и просил перестать. «Может ты не только с ним трахался, но у тебя и другие были, а? Ах ты, мразь. Чертов пидарас!» – хватаю его за волосы. И вновь ни звука. Я просто зверею. «А может ты хочешь, чтобы и я тебя выебал?!» – ору и дергаю его за шиворот. Он задыхается. Другой рукой я поднимаю край футболки и кладу руку на его прохладную светлую кожу. И от этого он дергается еще сильнее и вдобавок дрожит. «Да, ты определенно этого хочешь», – шепчу, проводя рукой по худому торсу. И я хочу, прямо сейчас или никогда. Внезапно Ваня хватает со стола миску с мукой и опрокидывает на меня. Мне в лицо летит белая пыль. Парень вырывается и бежит прочь. От такой выходки я просто слетаю с катушек. Отряхиваю муку и лечу за ним следом. Нагоняю его в коридоре и хватаю за футболку. Заламывая ему руки за спиной, валю на пол. Он только пораженно ойкает, пытается вывернуться. Но я крепко прикладываю его головой о пол. Тяжело дышу. С волос сыплется мука, одежда и руки испачканы в ней. Юноша дергается и пытается лягнуть меня, что ему в конце удается. Пяткой он врезает мне по ногам. Я злобно рычу и вновь ударяю Ваню. И еще раз и еще. Он тихо скулит, я приподнимаю его голову, держа за волосы. С губы течет кровь, в глазах мольба. Да, да, да! Но этого мало, нужно, чтобы он кричал от боли и страха. Чтобы я был выше его. Чтобы он знал, что принадлежит мне. У меня стоит на него. Вновь опрокидываю его на живот, заламывая руки и утыкая лицом в ковер. Одной рукой удерживаю его за худые запястья, а другой тяну штаны вместе с трусами. Ваня мычит и резко выдергивает свои руки из моей хватки. Пытается отпихнуть меня и отползти, хватаясь пальцами за ворс ковра. Но ему не удается встать, потому что я приподнимаюсь и пинаю его по ногам. Он валится на ковер. Я бью его ногой под ребра еще раз и еще, что-то яростно крича. А он все молчит, пытаясь защититься от моих ударов. Затем я падаю на колени рядом с ним, грубо за плечо переворачивая его на спину. Он смотрит на меня затуманенными, но живыми глазами, слегка приподнимая уголки губ, с которых течет кровь. На лбу и подбородке тоже краснеют ссадины. Может на такого никто и не посмотрит, блядь. Поднимаю его голову за волосы и впиваюсь в его губы, проталкиваясь языком внутрь. Он не отвечает, и не пытается вытолкнуть его. Просто упирается мне в грудь ладонями и пытается отодвинуться. Вкус его крови пьянит покрепче алкоголя. Отрываюсь от красных губ и смотрю в его лицо. Потом даю ему пощечину. И еще одну. Толкаю обратно на пол и переворачиваю, приподнимая его бедра. Расстегиваю джинсы и вытаскиваю свой возбужденный член. Прикладываю его между светлых ягодиц Вани. Правой рукой больно сжимаю его бедро, как только ощущаю его дрожь и новые попытки сбежать. «Андрей… Отпусти меня… Пожалуйста», – тихо шепчет Ваня. Нет, ты никуда от меня не сбежишь. Двумя пальцами раздвигаю проход, проталкивая их внутрь. Ваня сжимается и не дает мне это сделать. Тогда я бью его по спине. Смазывая пальцы собственной слюной, я вновь стараюсь растянуть неподатливое тело. На этот раз получается свободнее, вхожу пальцами глубже. Странное ощущение, твою мать. Никогда не спал с парнями, а теперь вот хочу этого. Да и хотел все последнее время. Вытаскиваю пальцы, приставляю к анусу головку и толкаюсь внутрь. Ваня вновь сжимается, я вижу, как трясутся его плечи. Но он все еще молчит. Резко толкаюсь в него, прижимаясь к его бедрам. Охуеть, это совсем не так, как трахать бабу. Это в сто раз лучше. Может потому, что подо мной сейчас дрожит мой «братишка»? Не могу сдержаться, вхожу в него все быстрее и глубже. И наконец, мне удается сорвать с его губ стон. Боли или чего-то еще, без разницы. Главное, что он не молчит. Резко вхожу снова, и он уже вскрикивает. Это так классно – играть с тобой. Но это не может продолжаться вечность, потому что я уже почти на пределе. Странно, с девушками я держусь намного дольше. Стараюсь оттянуть этот момент, но не выдерживаю и кончаю прямо в парня. О да. Да! Отодвигаюсь от него, выходя из его тела. Отпускаю руки, и он беззвучно падает на пол. Поднимаюсь и переворачиваю Ваню ногой. На его лице отсутствует какое-либо выражение, и глаза вновь покрылись стеклянной пленкой. Нет, мне это не нравится! Хватаю его за ворот и тяну на себя, заставляя глядеть себе в глаза. – Смотри на меня! Смотри на меня, сука! Его ресницы подрагивают, а глаза блестят, но ни одна мышца не дергается на его лице. – Черт! – кричу я, подхватываю его за плечи и поднимаю. Затем тащу в комнату и опрокидываю на свою кровать. Так не пойдет, я снова хочу видеть его эмоции и слышать его голос. Он, блять, какой же он красивый. Стягиваю с Вани футболку, чтобы рассмотреть все его тело. Пусть даже такой, весь в синяках и ссадинах, он заставляет мою кровь бежать быстрее по сосудам. И я снова возбуждаюсь как животное. И только сейчас замечаю, что Ваня тоже, пусть даже совсем немного. Теперь мне хочется не опустить, а попробовать его всего. Я провожу руками по его обнаженному торсу и довольно ухмыляюсь, когда чувствую дрожь под пальцами. Может так у меня получится его оживить? Провожу подушечками пальцев по его ребрам, обводя каждый изгиб. Ваня выгибается и старается отодвинуть мои руки. В голубых глазах вновь вижу искорки. Хочу его губы, соленые от крови, и беру их. Вынуждаю его ответить. В это время перемещаю руки на бедра, лаская их, беру в ладонь полувозбужденный член. Языком провожу по его шее, иду ниже. Ваня тонко хнычет, изгибаясь, его трясет. Глаза уже не похожи на кусочки стекла. Очерчиваю его ключицы языком, перехожу ниже и чувствую, что эрекция парня усилилась. Что уж говорить о моей. Подхватываю парня под колени и раздвигаю ему ноги. Он уже не сопротивляется, только зажмуривает глаза. Мне это не нравится, я резко вхожу в него, этим срывая крик. Тут же начинаю двигаться отрывистыми толчками. Ваня крепко сжимает губы и только изредка стонет сквозь зубы. Провожу пальцами по его члену и через минуту чувствую, как по ним стекает белесая жидкость. И сам не могу продержаться дольше и кончаю, со звучным вздохом. Ваня лежит без движения на кровати, его глаза прикрыты. Из-под влажных ресниц на меня смотрят два голубых стеклышка. Я, весь вспотевший и взмокший, все еще в некоторых местах перепачканный в муке, валюсь с ним рядом на кровать. Голова гудит, во рту пересохло. Я притягиваю к себе застывшего Ваню и забываюсь. Ваня. Проходит довольно долгое время, а я не могу пошевелиться. В ухо мне дышит Андрей, периодически вхрапывая. Он такой теплый, сильный и подавляющий. Я ничего не смог сделать, как бы ни противился. Впервые в жизни я оказал кому-то сопротивление. Потому что впервые испытал такие эмоции. Я понял… самое страшное, когда тебя принуждает не посторонний человек, а когда это делает тот, кем ты восхищался. Тот, кто был для тебя как луч света. Я мог все простить Андрею до этого. Потому что не знал такой боли. Моей боли. «Я» всегда прятался за стеклянной перегородкой, но на этот раз не смог сбежать. Андрей и его семья подарили мне столько новых чувств. А теперь я не знаю, что именно испытываю. Физическая боль – такой пустяк. Она не мешает мне выбраться из хватки Андрея и сползти на пол. Потом одеться и выйти на улицу. Через два часа я уже на месте. Куда я еще мог прийти, если не сюда. Бреду по пыльным дорожкам кладбища. Долго искать не надо, потому что я помню, где это находится. Вторая с краю от поворота номер 43. Низкий черный заборчик со свежей краской, заботливо посаженная травка и засыпанные ямки. Открываю щеколду на калитке и захожу на узкое пространство. Напротив продолговатого холмика, в верхушке которого возвышается мраморный памятник, стоит небольшая сосновая скамья. Сажусь на нее, слегка поморщившись. Тишина. На всем кладбище кроме меня никого. Конечно, кто еще придет сюда ночью, проскользнув мимо зоркого взгляда сторожа. Смотрю на гранитную плиту с изображенным на ней овальным портретом. Из-за темноты не видно его лица, но я знаю, что тут он запечатлен молодым и задумчивым. Его присутствие никак не смоется из моего сердца. И я знаю, что эту пустоту не заполнить никогда и ничем. Врут, что все забывается, ты никогда не сможешь избавиться от этого. Так странно… Вот вроде жил человек, ходил, дышал, думал. А теперь лежит в земле без единого движения. И вроде он уже не тот, кого ты знал, а всего лишь пустая оболочка. Тогда куда же делась его душа? Не могла же она просто раствориться… со всеми чувствами и памятью о тебе. Только сейчас замечаю, что мои щеки уже мокры от слез. Что это со мной? Не могу сдержаться, закрываю лицо руками, кладу голову на колени и захожусь в рыданиях. Как же так… Ну как же так??? Николай… живой… его сын… Может ли быть больнее после предательства Андрея? Я не испытывал такого ни разу в своей жизни. Меня рвало на части, мне казалось, что если я сильно захочу, то мое сердце остановится. Что же я такое в этой жизни? Сколько раз меня можно будет бить на куски, и сколько раз я смогу собраться? Слезы уже не текут из глаз, я просто лежу на скамейке и истерично вздыхаю. На небе маленькими крапинками горят звезды. И мне вдруг кажется, что папа, возможно, смотрит на меня оттуда. Возможно, он помнит меня. Но даже если нет, то я навсегда оставлю его в своем сердце, как человека, крепко сжимающего мою маленькую ладонь. Словно что-то касается моего лба, и я засыпаю безмятежным сном. Мне снится бесконечное поле в диких цветах и травах. Я бегу быстро-быстро, но чей-то голос шепчет мне, чтобы я не упал. Я знаю, это его голос. Вижу, вон он стоит у тенистого дерева, держа за руку черноволосого мальчика. Из-за ствола показываются мама и Марина Алексеевна. Они улыбаются и машут мне руками. Солнце играет в листве и колосьях, отражаясь от белых одежд зовущих меня людей. Вздрагиваю и просыпаюсь от какого-то постороннего звука. Приподнимаюсь на скамейке и понимаю, что это звонок телефона. Достаю его из кармана и, не смотря на экран, принимаю вызов. «Ва-ваня, – на том конце слышится прерывающийся и всхлипывающий голос Марины Алексеевны. – Ты где? О Боже… Андрей… Андрей в больнице. Я прихожу домой, а там все разгромлено… И в нашей комнате то-тоже. И кажется, он нашел дневник Коли-и, а там… там… Вань? Ва-а-аня, приезжай, пожалуйста, первая городская. Андрей пытался покончить с собой. Господи… Господи! Почему?! Вань, пожалуйста… пожалуйста….» Сбрасываю. Смотрю на небо. Почему? Зачем? Стоит ли тратить жизнь на эти вопросы? Стоит ли тратить жизнь? Как просто – просто взять и сдаться. Просто уйти. Смотрю на небо. Оно алеет, медленно встает солнце, начинается новый день. Я кладу телефон в карман, встаю со скамейки. Потом бросаю последний взгляд на плиту, выхожу за калитку и иду по пыльной дороге. Надо еще сесть на автобус.