Кому ты принадлежишь?

— Стайлз, тебя купили, — говорит аккуратно и осторожно девушка, имя которой он даже не знает. Она всегда относилась к нему тепло, улыбалась ему больше, чем остальным, но знать хоть что-то о ней ему было неинтересно. Как и все остальное в жизни. Он просто поднимает на нее незаинтересованный взгляд и спрашивает: — Расходы покрыло? Девушка кивает, и локон волос падает ей на лицо. В ее глазах жалость и радость, наверное, она думает, что это положительное событие. Что ему будет лучше. Везде будет лучше, чем здесь. Это единственное, что волнует Стайлза, поэтому он снова склоняет голову и смотрит под ноги на грязный пол. Девушка в знак поддержки кладет руку ему на плечо и сжимает его, а потом уходит, так ничего больше и не сказав. Перед тем, как его отправляют в новый дом, его отмывают, выдают стандартный комплект одежды на выход и вживляют в него идентификационный чип со всеми данными, в том числе и о том, кто его хозяин. — Радуйся, сам Питер Хейл снизошел до такого, как ты. Это удивительно! Неприятный доктор, который помимо вживления в него чипа проводит тщательный медицинский осмотр уже в который раз, неприятно хохочет и похлопывает себя по выпирающему животу. Знать бы еще, кто такой этот Питер Хейл, чтобы разделить радость с другими. Стайлза тошнит, ему хочется немного прилечь, чтобы голова не кружилась так сильно. Наверное, это из-за внедрения инородного объекта в тело. Организм пытается справиться со стрессом. Он прикрывает глаза ненадолго, но проваливается в темноту, так и не открыв их снова. *** — Проснулся? Стайлз непонимающе хмурится, силясь разглядеть хоть что-то из-за мутной пелены перед глазами. Он садится, замечая, что лежал на чем-то мягком и до неприличия удобном, и усиленно трет глаза, разгоняя морок. Убирает руку от лица и промаргивается, наконец-то, выхватывая очертания комнаты и предметов в ней. Стайлз озирается по сторонам, хмуря брови, но не замечает никого, кому мог бы принадлежать голос. Откуда-то сверху доносится приятный хриплый смех, и он задирает голову к потолку. Но и там ничего нет. Обычный белый потолок. — Знаешь, ты похож на птенца, который только что вылупился из яйца. Такой же нелепый, забавный и, в это же время, по-своему прекрасный. Видишь динамик перед собой? Я могу видеть тебя и слышать. Стайлз поворачивает голову и смотрит на стену перед собой — рядом с окном прикреплена небольшая прямоугольная коробочка, чуть больше спичечного коробка. — Правильно, — хвалят его, и он тут же опускает взгляд, вспоминая, что его могут видеть. — Увидимся позже, а пока можешь заняться собой и своими потребностями. Из динамика доносится шипение и потрескивание, и Стайлз вцепляется пальцами в белую простыню, так не похожую на ту, которая была у него там. Она мягкая и гладкая, приятно ласкающая кожу. А еще она чистая. Впервые у Стайлза просыпается хоть какое-то чувство — это не удовлетворение, не радость. Это страх. Что дальше? Раньше хоть было все понятно — ты живешь в казенном доме, где тебя кормят, одевают, устраивают твой досуг. Там был распорядок дня, обязанности и… А что теперь? Стайлз снова смотрит по сторонам, подмечая каждую деталь — комната в белых тонах, очень стерильная; большое окно без ручек и задвижек, за окном кованая белая решетка; белая тумбочка у кровати и сама кровать из темного дерева, что не совсем понятно — для контраста? Больше в комнате ничего нет, и он встает, чтобы замерить ее шагами, попробовать подергать ручку на двери, посмотреть, открывается ли как-нибудь окно. У него всегда была с этим проблема — нужно было знать все заранее, все предусмотреть и предвидеть. Окно закрыто, шагов ровно тридцать на двадцать, а на двери нет ручки. Вот и все входы-выходы. Даже предусматривать нечего. Зато обнаружилась дверь в еще одну комнату поменьше — ванная и туалет в его распоряжении. Каково это вообще — мыться самому? Без присмотра и без надзора? Он не успевает порадоваться, потому что замечает в этой комнате такой же динамик, как и в комнате побольше. Вот тебе и присмотр, вот и надзор. Стайлз вздыхает и стягивает с себя белые пижамные штаны и свободную рубашку, которые ему выдали в стационаре. Аккуратно вешает на спинку белого стула, стоящего рядом с широкой ванной. Порядок в голове, порядок в действиях, порядок везде. Не забывать, не отрекаться. Стайлз поворачивает кран с горячей водой до упора и ждет, когда ванна наполнится. Хоть он и недавно мылся, но ему казалось, что в другой воде, в другой комнате есть возможность смыть с себя въевшийся запах старой жизни. Даже если это не так, то он хотя бы получит удовлетворение от мысли, что попытался сделать хоть что-то. Он с наслаждением и тихим стоном опускается в горячую воду, ложится на спину, сгибая ноги в коленях. Вода будто бы с неохотой охватывает его тело, то отступая, то снова накатывая. Она обжигающе-горячая, но Стайлза это ни капли не смущает — он прикрывает глаза и позволяет себе улыбнуться, всего лишь на несколько секунд, а потом снова убирает все эмоции с лица. Он не может позволить себе лежать просто так дальше, даже несмотря на то, что теперь нет очереди из таких же, как он, желающих помыться. Берет губку со стула и выливает на нее приторно пахнущее густое мыло. У них было другое — грубый кусок стандартных размеров, выдаваемый раз в месяц лично в руки. Оно ничем не пахло и плохо намыливалось, но это никого не заботило. Нужно было радоваться, что у них есть хотя бы это подобие. И они радовались. Губка мягкая и невесомая, Стайлз сжимает пальцы, и она хлюпает в руке — из ее тканевых пор прорывается густая пена. Даже если бы Стайлз захотел, он не смог бы ей потереться — она не избавляет от грязи, она приятно скользит, размазывая ее по телу еще больше. Как вообще этим можно мыться? Их губки были жесткими, грубыми, ими можно было содрать слой кожи, если очень этого захотеть. Он погружает губку в воду, наблюдая, как на поверхности появляются мелкие пузырьки и мыльные разводы. Стайлз намыливает голову тем же самым мылом, даже не взглянув на другие баночки и бутыли. Какая разница, если состав один и тот же? Он моет два раза и даже думает о том, чтобы помыть в третий, но слышит, как хлопает дверь в соседней комнате. Он наскоро поднимается, игнорируя разноцветные мушки перед глазами, и ступает на пол. Вода стекает по его телу, образуя лужицы на полу, но ему все равно — Стайлз хватает со стула белое полотенце огромных размеров и укутывается в него. Он выглядывает из проема, чтобы посмотреть, что творится в соседней комнате. Но его ждет разочарование — там никого нет. Стайлз видит поднос с легкими закусками на прикроватной тумбочке, который его мало интересует, и поворачивается, чтобы увидеть безобразие, которое он оставил после себя — весь пол в водяных кляксах. Он насухо вытирает тело, наконец-то обращая внимание на то, что полотенце тоже отличается от тех, которые у них были — это хотя бы впитывает в себя влагу, и оно мягкое и приятное на ощупь. Не вызывает раздражения и покраснений на коже. А то… Как наждачная бумага. Стайлз опускается на колени и вытирает все лужи своей рубашкой. Не будет же он вытирать пол этим полотенцем. Так нельзя. После этого тщательно споласкивает ванну, губку и стирает рубашку, вешая ее на стул сушиться. Стайлз осматривается вокруг — вроде бы все. Натягивает на себя штаны и выходит из комнаты, садится на кровать и некоторое время гипнотизирует поднос с едой. В желудке предательски урчит, а он все ждет возможных указаний. Или хотя бы разрешения на то, что можно приступить к еде. Таковых не поступает, поэтому он ложится, вытягиваясь по струнке, и смотрит в потолок. Стайлз засыпает. *** Он просыпается от короткого стука в дверь и соскакивает с кровати, будто от этого зависит вся его жизнь. В комнату кто-то входит, но он не знает кто, пока не слышит голос: — Вот, наденешь. Через десять минут ужин, я провожу. Это парень, и у него приятный голос. Стайлз коротко кивает, но не поднимает глаз до тех пор, пока не слышит, как открывается и закрывается дверь. На кровати лежат черный костюм и белая рубашка, и Стайлз смотрит на них, как на самую ядовитую в мире змею — с любопытством и страхом. Он проводит по костюму кончиками пальцев, ощущая приятно прохладную ткань, а потом начинает одеваться. Хорошо еще, что нет галстука или еще чего-нибудь непонятного. А уж со стандартным набором он справится. Он как раз застегивает последнюю пуговицу на рубашке, когда в комнату снова входят. Ему говорят: — Пошли. И он идет, следя за черными ботинками перед собой, шагая след в след. Они проходят совсем немного, прежде чем его подводят к столу и просят сесть. Деваться некуда, и он садится, складывая руки на коленях, глядя исключительно вниз. Кто-то слева прокашливается, а потом он слышит голос, который уже слышал из динамика. — Я — Питер Хейл. Миллиардер, коллекционер и просто засранец, — мужчина хрипло смеется шутке, которую знает только он. Потому что Стайлзу не смешно. Он сглатывает ком в горле и смотрит на свои руки, сцепленные в замок, лежащие на коленях. — Если ты не против, то я буду говорить прямо, называя все своими именами, — Стайлз же думает, что мужчина либо сумасшедший — потому что таких, как он, не спрашивают, не делятся мнением, да и вообще, либо ему это все доставляет огромное удовольствие, разыгрывать свое маленькое представление, которому необходим зритель и слушатель в одном лице. — Ты — моя новая игрушка. Ты красивый, но слишком тощий. Поначалу это скроется специальным покроем одежды, а потом, надеюсь, ты начнешь нормально питаться и наберешь вес, — Стайлз думает о том, лишь бы не блевануть на красивую скатерть. Почему он думал, что ему будет все равно? Он со страхом ждет продолжения речи, наполненной драматическими паузами. — Ты будешь ходить со мной на все мероприятия, рауты, встречи, ужины, обеды. В общем, везде. Вопросы есть? В комнате повисло молчание, у Стайлза по позвоночнику скатилась холодная капля пота от напряжения, сковавшего его тело. Он слышит терпеливый вздох слева от себя, но не может даже скосить взгляд в ту сторону. — Ладно, давай договоримся. Теперь ты можешь смотреть прямо перед собой, а то ты выглядишь слишком забитым. И можешь говорить; если ты заметил — я люблю говорить, а еще люблю, когда мне отвечают. Если ты понял, то подними уже прелестную головку и хотя бы кивни. Стайлз крепко зажмуривается — как можно забить на правила? Отступиться, перешагнуть? Это слишком сложно, даже для него. Но он открывает глаза и поднимает голову, глядя исключительно перед собой. А потом скованно кивает — его мышцы напряжены до предела, и ему кажется, что сделай он одно лишнее движение не по правилам, его разорвет на маленькие кусочки. Место, куда вживлен чип, чешется, как напоминание — он дотрагивается пальцами до правого запястья и скребет тупыми ногтями зудящую кожу. — Уже лучше, а теперь давай есть, и так уже все остыло, — бурчит Питер, но не успевает взять в руки столовые приборы, как в комнату кто-то врывается, громко хлопает дверью и приветствует хозяина. – О, а вот и Дерек. Дерек, познакомься, это моя новая игрушка — Стайлз. Стайлз в ужасе распахивает глаза, ему кажется, что все капилляры сейчас полопаются и зальют белок кровью. Слишком много исключений из правил — знакомить Стайлза с кем-то — это что-то очень и очень выходящее за рамки. — Стайлз, в конце концов — это неприлично, делать вид, что обращаются не к тебе, — коротко хохочет Питер — он не зол, ему весело! И Стайлз снова делает над собой усилие, поворачивая голову вправо. И все. Стайлз кончается на этом самом месте, умирает, взрывается, пропадает — называйте, как хотите.