Кому ты принадлежишь?

Он смотрит во все глаза на Дерека и не может отвести взгляда. Да что там взгляда, он не может позволить себе даже моргнуть! Сам Дерек на него даже не смотрит — садится на свое место, нахмурив брови так, что они сходятся на переносице. Стайлз впервые хочет прикоснуться к кому-то сам. Огладить пальцами точеную скулу, провести по подбородку и щекам, чтобы ощутить колкую темную щетину, дотронуться до кончика его носа… По его телу проходит неуместная дрожь, а в голове бьется единственная мысль — вот чьей игрушкой он хотел бы стать. В чьих руках плавиться, отдаваться всей воле этого мужчины. Слева доносится деликатное покашливание, возвращающее его с небес на землю. — Дерек, ну ты тоже, конечно, без манер. Дерек поднимает на Питера тяжелый взгляд, смотрит несколько секунд, а потом медленно, очень медленно перемещает взгляд на Стайлза. Тот аж перестает дышать, утопая в глазах цвета осеннего леса — холодная зелень, окруженная желтым ободком. Кажется, он даже перестает дышать, когда брови Дерека приходят в движение, вопросительно приподнимаясь. В глазах — насмешка, губы изгибаются в ухмылке. И Стайлз вспыхивает, сам того не ожидая, и быстро отворачивается, снова опуская взгляд на свои руки. Со стороны Дерека раздается тихий смех, пробирающий до костей, но не так, как от смеха Питера. — Давайте уже есть, — говорит его хозяин, и Стайлз, услышав шум приборов, тоже принимается за еду. Он совершенно не чувствует вкуса того, что ест, и потом он, возможно, пожалеет, что не уделил еде должного внимания. Его все еще пугает то, что его посадили за общий стол, наравне с хозяином. Но даже это отходит на второй план. Все его мысли заняты только Дереком — почему он сидит не по левую сторону от Питера, почему они не разговаривают за столом, ведь до его прихода Питер был более чем красноречив, почему в его глазах было столько презрения и насмешки? Хотя на последний вопрос можно было особо не задумываться — ответ кроется в том, кем на самом деле является Стайлз, и не сказать, что его это задевает — он просто привык к такому отношению. Просто он думает, что причина есть в чем-то еще, помимо того, что Стайлз „новая игрушка“. Главный вопрос, занимающий его голову — кем Дерек приходится Питеру? — Стайлз. Он вскидывает голову на обращение и смотрит на Питера, а точнее — на нижнюю часть его лица, потому что, хоть ему и дали разрешение на то, чтобы сидеть с поднятой головой — смотреть в глаза до сих пор считается неприличным. — Тебе не нравится? Не вкусно? Стайлз испуганно вытаращивает глаза, не совсем понимая, о чем речь. Он боится, что сделал что-то не так, увлеченный внутренним диалогом с самим собой. — Ты нацепил на вилку кусок мяса и вертишь ее в руках, укусив от этого куска всего лишь раз. А ведь сменили уже два блюда. Такими темпами ты так и не поправишься. Он переводит взгляд на вилку, смотрит в тарелку перед собой, а потом на другие тарелки, стоящие рядом. Ему становится так неудобно от того, что он привлекает слишком много внимания к своей персоне, поэтому потупляет взгляд и тихо произносит: — Простите. Громкий звук отодвигаемого стула не дает Питеру ничего сказать. Стайлз замечает краем глаза, что Дерек выходит из-за стола, а потом и из комнаты. Ему хочется вцепиться в Дерека и не отпускать, боясь, что больше никогда его не увидит. Но это так не делается, поэтому он, игнорируя щемящее сердце, снова утыкается взглядом в тарелку. — Не обращай внимания на моего племянника. У него характер матери, моей сестры — Талии. Стайлз и не замечает, что сдерживает дыхание. Но когда он получает ответ на самый главный вопрос, мучавший его во время ужина — он облегченно выдыхает. Дерек — не игрушка Питера. Дерек — родственник. Стайлз бросает короткий взгляд в сторону Питера — тот держит в руке бокал вина, поигрывая им, наблюдая, как бордовая жидкость перетекает с одной стороны на другую. Сам Питер задумчиво смотрит в его сторону, будто бы хочет что-то сказать, но не знает, как именно. Стайлз бы с радостью уже ушел в комнату, предоставленную ему, но пока хозяин не даст знак, что ужин окончен и Стайлз ему больше не нужен, ему придется смиренно сидеть и ждать. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — все-таки начинает Питер, и Стайлз внутренне напрягается, заочно боясь того, что ему скажут. – Ты, наверное, подумал, что в твои обязанности будет входить и моя постель. Но это не так, — Стайлз внешне никак не реагирует на слова, хоть он и ожидал, что от него будут ждать именно этого. — Я не гей, — Питер морщится, произнося это слово так, будто оно может навлечь на него проклятие своими звуками. — То есть, не то, чтобы я имел что-то против геев, но… Мне нравятся девушки, их грация, стройные и мягкие тела, грудь — в общем, все, чем они обладают, — Стайлз до сих пор не понимает, к чему тогда все это представление, и слегка хмурится. Питер сразу правильно растолковывает его выражение на лице и отвечает: — Это модно, а я следую моде. Иметь при себе красивого мальчика-игрушку. Ты только для моего имиджа, и ничего больше. Я не хочу, чтобы ты думал обо мне, как о тиране. И ты действительно можешь говорить о том, чего хочешь, и о том, что думаешь. Тебя никто здесь не обидит, даю тебе слово. Стайлз никак не может, не хочет поверить в то, что говорит ему Питер. Разве он мог когда-то надеяться на то, что попадет в хорошие руки, которые гарантируют ему защиту? Может, та девушка была и права, заверяя его в том, что жизнь изменится в лучшую сторону? — Ладно, пошли. Я понимаю, что ты чувствуешь себя не совсем комфортно в новой обстановке, но в следующий раз постарайся поесть. Ты слишком жалко выглядишь. Стайлз покорно встает и идет за Питером, даже не задумываясь о том, что его ведут совсем в другую сторону от его комнаты. Если так надо, значит — надо. И он идет. — Вот, располагайся. Эта комната твоя. Еще одна комната? А что не так с той? Стайлз ждет, когда за Питером закроется дверь, и только тогда поднимает взгляд. Эта комната отличается от той, но кое в чем они все-таки похожи: окно по-прежнему закрыто, а на двери нет ручки. Комната сорок на сорок шагов, ванная восемнадцать на пятнадцать. В этих комнатах нет стерильной белизны — она вообще полная противоположность той. Темно-серые цвета с насыщенно фиолетовыми деталями. Стайлз не может сказать, нравится ему это или нет, потому что высказывать свое мнение не положено. Здесь есть кровать — и это самое главное. Он снимает с себя одежду и аккуратно вешает ее на стул. Идет в ванную и умывает лицо холодной водой. Плитка под босыми ногами удивительно теплая, и он не может сдержать удовлетворенного стона. Стайлз никогда не сможет забыть грубые неровные доски под ногами, их шершавость и колкость. Он стоит еще некоторое время, склонившись над раковиной, а потом все-таки делает усилие над собой и смотрит в зеркало. Ему хватает всего несколько мгновений, чтобы с позором отвернуться. Нельзя смотреть в зеркало. Только хозяин может решить, красив ты или уродлив. Зеркало — не отражает абсолютно ничего. Есть только мнение хозяина. Стайлз сжимает пальцы на керамической раковине до побелевших костяшек и тяжело дышит, выдыхая со свистом. Нужно идти в кровать. Постараться заснуть. Ему нужны силы на следующий день. Постель прохладная, ткань мягкая. Подушка не совсем удобная, потому что его голова проваливается, и ему становится трудно дышать. Поэтому он убирает ее в сторону и кладет голову на матрас. Так-то лучше. Стайлз, глядя в потолок, думает о том, что ему нужно быть повнимательнее. Он был слишком увлечен за ужином мыслями о Дереке, а ведь предстояло запомнить каждую поступь в доме, каждые шаги — какие кому принадлежат, чтобы узнавать их, не поднимая взгляда. Стайлз ругает себя за то, что позволил себе смотреть на Дерека, хоть ему и было это разрешено. Ему хочется стукнуть себя по голове и стучать до тех пор, пока мыслей о нем не останется. Нельзя, нельзя. Нельзя думать, нельзя хотеть чего-то. Мечты — не для таких, как он. Стайлз крепко сдавливает виски ладонями — стукнуть себя он не может. Иначе оставит на себе следы, которых не должно быть. Он теперь игрушка. Красивая игрушка, которая должна быть всегда рядом. Стайлз, совершенно разбитый мыслями, засыпает. *** — Стайлз, у нас будут проблемы, если ты так и будешь себя вести, будто за каждое неверное движение ты получаешь как минимум десять ударов плетью! Он вздрагивает от громкого голоса, как будто бы его и вправду ударили. Питер появляется неожиданно, впрочем, как и всегда. Голова Стайлза задрана к потолку, потому что два человека, кружащих возле него, сказали так сделать. Они портные, и они стараются замаскировать его нездоровую худобу. Хозяину не нравится его тело, но с этим можно справиться. Сегодня предстоит первый прием, на котором Стайлз должен присутствовать вместе с Питером. И это пугает его, потому что он боится сделать что-то не так. Питер сказал, что ему нужно просто стоять по левую от него сторону. А еще — «Стайлз, моргай хоть иногда, смотри по сторонам и, пожалуйста, ешь и пей то, что тебе нравится — не воспринимай слово „игрушка“ так буквально». Стайлзу страшно до дрожи в коленях. Он боится толпы, боится неизвестности. Боится себя. — Если бы я не знал, что ты умеешь говорить, подумал бы, что язык тебе отрезали в детстве. Давай, скажи что-нибудь. Он все еще смотрит в потолок, и его голова начинает кружиться от такого долгого нахождения в этом положении. Стайлз зажмуривает глаза, но все еще молчит, просто потому, что не знает, что нужно сказать. По его виску стекает капля пота и срывается вниз. Ему кажется, что он даже слышит, как она разбивается о прекрасный паркет под ногами. — Ладно. Ты ел сегодня? Стайлзу приходится ответить, потому что кивнуть он не может, иначе напорется на иглу, торчащую из воротника пиджака. — Да, Питер, — когда Стайлз первый раз ответил на вопрос, обращенный к нему, и назвал Питера „хозяином“, тот долго смеялся, пока сконфуженный и виноватый Стайлз переминался с ноги на ногу. Питер сказал, чтобы больше он не слышал такого обращения, предложив обращаться к нему по имени. Стайлзу было до безумия дико от этого предложения, но не подчиниться он не мог. — И что ты съел? Стайлз испуганно вытаращивает глаза, желая провалиться сквозь землю. — Я ел… Я ел… Питер тихо смеется, прикрывая рот рукой. — Ты не знаешь, что ты ел, потому что ты мне врешь или потому что ты не знаешь, как называется то, что ты ел? Чем же вас там кормили? Стайлз громко сглатывает, но отвечает, что он не врет, потому что он не имеет на это права. — Кхм, ладно, оставлю вас, пусть мастера заканчивают свою работу. И Питер удаляется. Стайлз начинает привыкать к звуку его шагов и поступи, и это огромный плюс. *** Стайлз не может держать себя в руках, ему страшно и странно среди этих людей, а Питер его оставил одного, уйдя под руку с рыжеволосой девушкой в сторону сада. Он крепко вцепляется пальцами в подол пиджака, как будто бы это может его спасти. — Хватит дрожать, так ты привлекаешь к себе еще больше внимания. Стайлз каменеет моментально и вытягивается по струнке. Этот голос он узнает сразу — за ним стоит Дерек Хейл. Он и не знал, что тот будет на приеме тоже. Да и не положено ему такое знать. Нужно ли что-то ответить? Нужно ли повернуться для разговора? Или продолжать стоять, глядя прямо перед собой на разношерстную толпу богатых людей, снующих туда-сюда, громко переговаривающихся и улыбающихся так широко. Пока он мечется в своих мыслях, Дерек огибает его и встает напротив, сцепив руки у себя за спиной. Кажется, у Стайлза начинается паническая атака. Он опускает голову и чувствует, как кровь приливает к его лицу. Дерек не давал своего разрешения смотреть прямо в его присутствии. Хоть он и не его хозяин, но живет в хозяйском доме, поэтому Стайлз должен прислушиваться к пожеланиям других людей. Сердце стучит слишком громко, Стайлзу кажется, что он слышит этот звук, и что его слышат и другие люди. Его голову грубо приподнимают за подбородок, заставляя смотреть прямо перед собой, на Дерека. — Ты бесишь, — выплевывает он, вглядываясь в его лицо, задерживает взгляд на плотно сжатых губах и отдергивает руку. А потом разворачивается и уходит, оставляя Стайлза снова разбитым. Впервые ему хочется плакать от того, какой он жалкий. Ему должно быть все равно, он не может ничего чувствовать. Но он чувствует. И ему не все равно. Ему нужно как можно быстрее взять себя в руки. Поэтому он крепко зажмуривает глаза, силясь сдержать слезы, и опускает взгляд в пол.